И мы все идем на пристань фотографироваться при температуре минус один градус. Отем и Марен хихикают, скачут с ноги на ногу и трут друг другу руки, чтобы согреться. Когда я прижимаюсь к Миллеру, чтобы сфоткаться возле ледяного поручня, Феликс, указав на девчонок, спрашивает:
– А нельзя ли немного повеселее? Как они?
– Ну так, может, вам их и сфотографировать, – говорю я.
Феликс опускает фотоаппарат.
– Почему такое настроение, Ро?
– Нет никакого настроения, – бормочу я, чувствуя, что раскисаю.
Последние силы, которые помогали мне держаться, выветрились на холоде. Я хочу домой, немедленно и бесповоротно. Хочу, чтобы там меня ждала Вера. Хочу быть с тем, кто любит меня на самом деле, без притворства.
– Как скажешь, – ворчит Феликс, просматривая снимки. Едва он отводит объектив, Миллер делает шаг в сторону, чтобы не прикасаться ко мне. – Я получил, что хотел, и уношу свою старческую задницу из этого молодежного столпотворения. – Он оборачивается к Отем и Марен: – Вы двое были очаровательны.
Они обмениваются улыбками, затем Феликс кивает нам с Миллером:
– Веселитесь. До скорой встречи.
Мы летим в Нью-Йорк через восемь дней. У нас договоренность об участии в двух ток-шоу, а также о трех личных интервью с разными журналами. Уже забронированы номера в отеле неподалеку от площади Таймс-сквер. Обычно я думаю об этом с радостным волнением, но сейчас чувствую лишь усталость.
– Можно спросить? – прерывает молчание Отем. Кроме нас четверых на пристани никого нет, холодный ветер разметает снег по деревянному настилу. Мы с Миллером стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и я обхватила себя за плечи, чтобы хоть немного согреться. – Это по правде?
– Что по правде?
Она почти виновато пожимает плечами и поводит рукой перед Миллером и мной.
– Ну, я подписана на тебя в инстаграме[11]. Смотрю фотографии, интервью, и Марен говорила, что у вас все по-настоящему, и все такое, только…
Больше всего меня удивляет то, что Марен не выдала Отем нашу тайну. Я тут же мысленно упрекаю себя за это удивление. Что не так? Все-таки Марен – моя лучшая подруга.
– Только что? – спрашивает Миллер с непроницаемым выражением.
– Только я не знаю, верить ли в это, – отвечает Отем. Марен бросает на меня озабоченный взгляд, но Отем еще не договорила. – Между вами точно что-то есть, только не похоже на любовь.
«Нас спалили, – думаю я. – Конец». Начинаю сбивчиво бормотать:
– Ну, это просто…
– А что такое любовь, по-твоему? – спрашивает Миллер. Он спокоен, как всегда, как будто этот разговор не разрушает нашу тайну и все, что было сделано за несколько последних месяцев.
– Ну не знаю, – задумывается она. – Поцелуи, наверное. А вы даже ни разу не поцеловались.
Я смотрю на нее и чувствую боль, словно кто-то воткнул мне в грудь нож.
– Отем, – натянуто смеется Марен, – перестань.
И тут на мои щеки ложатся ладони Миллера. Они кажутся очень теплыми по сравнению с зимним воздухом на берегу озера. Я еще смотрю сквозь полумрак на Отем, но Миллер разворачивает мое лицо к себе. Его взгляд мимолетно встречается с моим, потом он наклоняет голову. Он целует меня очень осторожно, будто боится мягким прикосновением губ причинить боль – мне или себе.
Подняв наконец голову, Миллер смотрит не на меня, а на Отем.
– Ну что, может, теперь пойдем внутрь? – Его голос спокоен и невозмутим, словно для него это ничего не значит – да так, наверное, и есть на самом деле. – А то мы тут околеем.
У Марен приоткрылся рот от удивления. Отем смеется в темноте, и мы все направляемся к дверям. Но тут у меня в сумке звонит телефон. Я, все еще ошарашенная, нащупываю его и вижу на экране четыре буквы: «Папа».
Я замираю, и кровь отливает у меня от сердца. Я знаю, еще не ответив, еще не услышав его голос. Всего в нескольких шагах, из дверей «Снежной ягоды», доносится музыка. Но вокруг меня внезапно наступает полная, абсолютная тишина.
– Папа?
Марен слышит и оборачивается, удерживая Отем. Миллер идет сзади – может быть, а может быть, его нигде нет, может быть, он ушел. Я смотрю на свои туфли и глупо думаю о том, что больше никогда не надену их без мысли об этой минуте.
– Ро, – говорит папа. Вокруг него шумно. – Ты еще на озере?
– Да. Где ты?
– Я… – Он запинается, но я уже знаю. – В больнице. Я понимаю, что у вас танцы. Понимаю. Я… Ро, кто-нибудь может подвезти тебя сюда?
Я моргаю, не сводя глаз с туфель. Лакированная кожа, блестящая в свете волшебной гирлянды.
– Она… – Я не могу произнести это слово; оно застревает в горле, как будто отказывается находиться в этом мире вместе со мной. Я тоже не хочу, чтобы оно было здесь.
Но папа понимает.
– Пора, милая, – говорит он.
– Хорошо, – отвечаю я, хотя все совсем не хорошо. – Хорошо. Еду.
Я убираю телефон в сумку, и Марен делает шаг ко мне.
– Ро. – Ее голос доносится откуда-то издалека, как со дна колодца. – Вера?
Я сглатываю. Втягиваю в себя воздух. Поворачиваюсь в своих блестящих туфлях. Миллер все-таки шел сзади – прямо передо мной оказывается черно-белая стена его груди.
– Мне надо идти, – говорю я, пытаясь его обойти.