Вера поставила перед каждым из нас по пять чашек – два радужных ряда. Резко и остро запахло уксусом. Я немного закашлялась, глядя на Миллера.
– А то мы можем друг друга разбить, – объяснил он.
Больница пахнет дезинфекцией так же резко и остро, как уксус. Воспоминание, вызванное запахом, настолько сильно затягивает меня в прошлое, что, поднимаясь на лифте, я смотрю на пальцы, как будто ожидаю увидеть на них пятна краски. Конечно, они чистые, а руки – бледные и трясущиеся.
Миллер стоит рядом на небольшом расстоянии. Не касается меня, но загораживает от Феликса, который следовал за нами всю дорогу и сейчас устроился у стены лифта вместе с высоким мужчиной в черном бушлате. Пока ему хватает ума помалкивать.
Вера находится на этаже, выделенном под хоспис, в дальнем конце больницы. Я никогда не покидала Колорадо, практически не видела мира, но все равно точно знаю – это самое ужасное место на планете. Свет в коридоре тусклый, голоса приглушенные. Из палаты в конце холла выходит женщина-врач, она что-то сообщает папе, а потом уходит. Он застывает в дверном проеме, не поднимая головы.
Не знаю, что ожидает меня внутри. Не понимаю, как ноги несут меня к папе, но они идут сами. Неожиданно я оказываюсь возле него; он крепко сжимает мое плечо и говорит что-то Миллеру. Я не слышу или не хочу слышать.
В палате спит Вера. Там горят все лампы, и я вижу, как приподнимается и опускается под одеялом ее худая грудь. Я подхожу, сажусь на единственный стул возле кровати. «Запоминай, – кричит голос внутри меня. – Запоминай, запоминай, запоминай». Я вижу ее в последний раз. В последний раз мы дышим одним воздухом. Я разрываюсь между желанием запомнить все до мельчайшей подробности и желанием отвернуться, вообще не запоминать ее такой, какая она сейчас.
Ее рука лежит поверх простыни, и я тянусь, обхватываю пальцами ее тонкую кисть. Ее кожа прохладная и сухая. В какой-то момент я чувствую ее пульс, но тут же понимаю, что слышу свой собственный пульс – быстрый, лихорадочный – только свой.
– Как ты, малышка?
Я поднимаю голову. На папе джинсы и худи, в которых он ходит, сколько я себя помню.
– Что случилось? – спрашиваю я шепотом, как будто подробности ее состояния – рак с метастазами, тело, настолько ослабевшее, что уже как бы и не ее, – поддержат меня. Как будто что-то может придать всему этому смысл.
Папа не успевает ответить, потому что Вера вдруг охает. Я с ужасом оглядываюсь, но ее глаза по-прежнему закрыты. Аппараты вокруг начинают хором пищать, как будто рассерженно кричат: «Уходи, уходи, уходи!» Я встаю со стула, и тут же вбегают медсестры; они окружают кровать, и я больше не вижу Веру.
– Только один посетитель в палате, пожалуйста, – торопливо говорит одна.
«Уходи». Но я, словно окаменев, смотрю на спину одной из медсестер, будто надеюсь увидеть Веру сквозь нее.
– Ро, – произносит папа. Его голос звенит, как хрупкий весенний лед. – Подожди в коридоре. – Он кладет мне руки на плечи, подталкивая к двери. – Все в порядке, малышка. Подожди в коридоре.
Все не в порядке, и мы оба это знаем. Он берет мое лицо в ладони и целует меня в щеку, убирает прядь со лба, как у маленькой. Потом смотрит на Миллера и снова на меня:
– Иди.
Миллер замер в дверях. Он распустил узел галстука; пучок кинзы на булавке поник. Я не могу смотреть на его лицо, а выйдя в коридор, понимаю, что не могу смотреть вообще ни на что. У меня перед глазами все расплывается, стены наползают на дверь. Феликс с приятелем стоит у стены, я чувствую их взгляды и вздрагиваю, когда он протягивает ко мне руку.
– Бедняжка, – шепчет он, и слоги звучат в такт с писком аппаратов в палате.
Медсестры за дверью громко переговариваются, и я закрываю уши ладонями.
– Ро, – произносит Миллер. Я его едва слышу. – Посмотри на меня.
Я не реагирую, и тогда голос звучит громче:
– Эй. Ро.
«Я не могу дышать», – думаю я. «Все, что здесь происходит, – неправильно, вообще все», – думаю я. «Мне нужно в лес», – думаю я.
Но я не могу уйти. Меня держит ожидание горестного события, которое я должна увидеть своими глазами. Никогда не прощу себе, если уйду, хотя совсем, совсем, совсем не хочу это видеть. Нет никакого обходного пути, придется пройти напрямик.
– Ро, посмотри на меня, – повторяет Миллер.
Наверное, он говорит громче или стоит ближе, но я наконец поднимаю взгляд.
– Эй, – твердо произносит он, когда я смотрю ему в глаза.
Мне знаком этот спокойный взгляд; он может быть только у Миллера, который всегда был тверд, как скала в океане, и неизменен, как воздух. Я чувствую слезы, текущие по моим щекам, но так отстраненно, словно это чужие слезы. Но я не отворачиваюсь от Миллера. Такое ощущение, будто он принес мне мой лес прямо сюда: ветер, колеблющий листья, сердцебиение земли, которое он нащупывал ладонью, когда нам было по пять лет. Я начинаю дышать.
– Случится самое худшее, – говорит Миллер. Между нами сохраняется расстояние, и он не прикасается ко мне. – Надежды нет. Это невозможно и невыносимо, и ты пройдешь через это.