Он не говорит, что все в порядке. Не говорит: «
– Марен и Отем все еще ждут машину, – говорит Миллер, а я думаю: «Кто?» Все, что произошло сегодня, все, что происходило всю мою жизнь, было как будто не со мной. – Тебе что-нибудь нужно?
Я, моргая, смотрю на него в свете больничных флюоресцентных ламп. Я не знаю, чего я хочу. Знаю только, что должна пережить эту ночь, как-то просуществовать в этом теле, пока все будет происходить. В Вериной палате продолжают завывать аппараты.
– Пойдем, – говорит Миллер, когда я не отвечаю.
Он берет меня за локоть, ведет к стулу у стены. Только сев, я смутно ощущаю, что ногам стало легче, и опускаю на них глаза. Дурацкие каблуки.
– Принести тебе воды? – спрашивает он. – На первом этаже есть кафе. Или чаю?
– Мы можем сходить. – Я встречаюсь взглядом с приятелем Феликса. Он высокий, смуглый и дружелюбный. – Принесем попить.
Феликс, у которого губы плотно сжаты, кивает. Замявшись на мгновение, он подходит ко мне, гладит меня по волосам.
– Мы скоро вернемся, ладно?
Я киваю. Когда они уходят, Миллер присаживается передо мной на корточки, чтобы смотреть глаза в глаза. Только теперь я наконец понимаю, чего я хочу, но никак не могу произнести.
– Миллер, – шепчу я. – Останься.
Еще несколько мгновений он смотрит на меня, ожидая продолжения, но я молчу, и тогда он садится на соседний стул. Как и тогда в детстве, когда я распорола руку, со мной совсем невесело. Но всю ночь, – когда я беззвучно плачу, и когда вхожу и выхожу из Вериной палаты, и когда появляются, а потом уходят Марен и Феликс, – Миллер остается со мной.
Прощальная проповедь проходит через неделю в той самой церкви, где поженились когда-то мои родители. Присутствуют Марен, Миллер со своими родителями и несколько папиных сотрудников из «Бобов». Феликс пришел вместе со своим приятелем Греем, который принес мне чай в больнице. Бывшие Верины коллеги по университету заняли задние скамьи.
Прощальную речь за нас с папой произносит пастор, поскольку мы оба не знаем, что сказать. Для меня похороны – то, что обычно происходит у кого-то другого, и сейчас, оказавшись одним из главных действующих лиц, я совершенно теряюсь. Вера была веселой, изобретательной и необыкновенно умной. Эта странная, тихая, почтительная церемония ей абсолютно не соответствует. Я все жду, когда она придвинется ко мне на скамье, легонько толкнет меня локтем, шепнет на ухо что-то смешное, и я по-поросячьи хрюкну от смеха. Но этого не происходит.
– Ей бы совершенно не понравилось, – говорит Миллер, когда мы стоим на парковке по окончании проповеди.
Я сижу на капоте папиного пикапа, наблюдая, как он жмет руки каким-то людям, которых я вижу впервые в жизни. Такое впечатление, что никто не знает, ни как вежливо удалиться, ни когда все это должно закончиться. Как будто тот, кто попрощается первым, разрушит чары или разобьет нам сердце.
Миллер опирается на бампер возле меня.
– Ты в порядке?
– Ты прав, – говорю я, избегая ответа. Мне приятно слышать, что наши мнения совпадают. – Ей бы это не понравилось. Мероприятие, устроенное совместными усилиями папы и пожилой малознакомой племянницы, совсем не в Верином духе. – Думаю, что, если бы все не произошло так быстро, Вера придумала бы собственный сценарий прощания, ни капли не похожий на эту проповедь.
– И что бы она, по-твоему, придумала?
Я смотрю на Миллера, в его глазах отражается вечернее солнце. Всю эту неделю никто не заговаривал со мной о Вере, как будто все боятся напомнить о ее смерти. Но разве я могу забыть об этом хоть на миг? И сейчас принимаю вопрос Миллера с благодарностью, ведь единственное, чего мне хочется по-настоящему, – это говорить о Вере.
– Придумала бы какие-нибудь соревнования, – отвечаю я, и Миллер улыбается. – Типа кто вскарабкается по шесту. А в конце эстафеты зарыла бы наследство – кто придет к финишу раньше всех, тот его и получит.
Он смеется, и я тоже невольно улыбаюсь.
– А я думаю, она попросила бы сжечь все студенческие работы на огромном погребальном костре, – говорит Миллер, опираясь локтем на капот. Он сегодня в рубашке и брюках. – Она терпеть не могла проверять тетради.
– Это точно. – Я со вздохом откидываю голову назад. – Умела она пожаловаться.
– Но она любила студентов, – продолжает Миллер. – Я уверен, что она была отличным преподавателем.
– Самым лучшим.
Мы смотрим друг на друга, и в беспросветной темноте последних дней словно лопается крошечный золотой пузырик. Еженедельную передачу с Мо отменили, но утром мы все равно улетаем в Нью-Йорк. Рука Миллера чуть-чуть приподнимается, как будто он хочет коснуться меня, но успевает себя остановить.
– Мне больно оттого, что ее больше нет, – говорит он, и мы оба отводим глаза.
– Да, – шепотом отвечаю я. С противоположной стороны парковки на нас оглядывается папа. – Мне тоже.