«Господи, – думаю я, глядя, как он кусает губы. В темноте белеют стиснутые от боли зубы. – Еще тупее истории не вспомнила?»
– А помнишь, как ты нашел наконечник стрелы на тропе над ущельем Харрисон, – начинаю я снова. – Мы отнесли его в музей естественных наук, и нам показали хранилище в подвале, где держат разные экспонаты, не очень интересные для выставок, но слишком ценные, чтобы их выбросить. Наконечник оказался ненастоящий, но тебе все равно подарили значок полевого исследователя.
Я говорю все быстрее, торопливо бормочу, пытаясь вспомнить то, от чего ему станет легче. Колени ноют от холодного бетона.
– Помнишь, как мама первый раз прислала мне деньги? – Глаза Миллера приоткрываются на мгновение и, встретив мой взгляд, снова закрываются. – И мы сожгли их в лесу, хотя ты боялся огня, даже свечки на деньрожденном торте не любил. Ты все утро составлял ветки шалашиком, а потом мы насадили купюру на палку и подпалили, как маршмеллоу. И ты сказал, что это был самый дорогой в мире смор[12].
Дыхание Миллера замедляется; я не понимаю, – то ли он успокаивается, то ли теряет сознание.
– Помнишь, как мы в восьмом классе пекли пирог для школьной ярмарки, но забыли про нижний слой теста и только украсили уголки вверху? Миссис Моралес в столовой подцепила себе кусок, и вся начинка растеклась по ее жуткому розовому платью. А помнишь лягушку, которую мы нашли на озере? Мы назвали ее Пинатс и по очереди прятали в своих комнатах, но…
– Ро, скорая приехала.
Я не ожидала, что санитары прибудут так быстро. Миллер то и дело впадает в забытье. Не знаю, слышит ли он меня. Не знаю, будет ли с ним все в порядке.
– Миллер, – говорю я, когда санитары подсовывают руки под его тело.
– Миллер. – Они пристегивают его к носилкам.
–
– Да, Ро. – Он отвечает так тихо, что я могла бы не услышать. Санитары поднимают его на носилках. – Я все помню.
Я встаю, иду за носилками, которые переносят к дороге. Мне хочется крикнуть: «И я! Я тоже все помню». Мигалка скорой отбрасывает на лицо Миллера и его окровавленную губу вспышки красного и синего света.
– С ним кто-нибудь поедет? – спрашивает один из санитаров, глядя поочередно на меня, Джаз и Феликса. – У нас свободно только одно место.
Феликс подталкивает меня в спину.
– Вот она поедет. – Я смотрю на него и вспоминаю ночь, когда умерла Вера. Феликс стоял в коридоре возле меня и Миллера словно часовой. Как будто охранял нас. – Мы последуем за вами.
После шума городской улицы в салоне скорой очень тихо. Два санитара, тихо переговариваясь, ставят Миллеру капельницу и фиксируют его левую руку. Один из них касается шеи Миллера, и тот пронзительно вскрикивает. Его крик отдается во мне как удар ножом в спину. На Миллере начинают разрезать рубашку, чтобы снять, и он отворачивается от меня, стиснув челюсти так, что я вижу, как под кожей бьется жилка.
Не могу поверить, что Миллер – обычный человек и что я когда-нибудь могу его потерять. Возможно, уже потеряла – сейчас, в этой скорой, в городе, который так далеко от дома.
Не успев подумать о том, что делаю, я тянусь к Миллеру, провожу ладонью по его лбу и волосам. Он весь горит. Миллер поворачивает голову и находит меня взглядом. Удивленно смотрит расширившимися черными зрачками, но тут машина подскакивает на выбоине, и он морщится, зажмуривается и больше не открывает глаза до самой больницы.
У него сломаны ключица и левая рука в двух местах. В девять часов вечера его увозят в операционную; в этот момент Виллоу уже мчится в аэропорт на рейс до Нью-Йорка. Когда я звоню папе, он еще даже не подозревает о произошедшем. «Все отлично, малышка, – говорит он, отвечая на звонок. – Вы выглядели абсолютно естественно. Я записал интервью».
Джаз и Феликс отправляются в больничное кафе выпить кофе и пообщаться с прессой. Кто-то выболтал номер моего телефона, и мне названивают со всех окрестностей Нью-Йорка. Я не отвечаю. Я жду у Миллера в палате, глядя сухими глазами в окно, пока хирурги накладывают скобы на его кости.
Я смотрю на мигающие за стеклом городские огни и говорю себе, что никто не хотел сделать нам больно нарочно. Что все эти люди, которые рванули на ступени следом за девушкой с плакатом, не планировали того, что случилось. Просто они были в ярости. Просто им было что сказать. Просто их было слишком много.
Но мне все равно страшно. И я думаю о Вере. «Дальше ты пойдешь без меня».
Наконец приносят Миллера. Он сонный и весь загипсованный, рука и плечо замотаны, как будто его готовили к долгому путешествию. Кто-то стер кровь с его лица.
– Ро, – хрипло говорит он, когда я сажусь на стул возле его кровати.
В течение следующего часа он постепенно воссоединяется с миром, то и дело проваливаясь в сон, а я не пишу ни Феликсу, ни Джаз. Сейчас он только мой.
После полуночи Миллер тянется ко мне здоровой рукой. Я сижу с прикрытыми глазами, опустив голову на кулак, которым упираюсь в его матрас. У меня завернуты рукава, и Миллер проводит пальцами по моему шраму.
– Моя очередь, – говорит он и засыпает.
Он спит спокойно всю ночь.