– Я говорил себе, что, может быть, так проще. – Миллер снова поднимает лицо к потолку, а я смотрю на его профиль. Его слова ложатся мне на сердце тяжелыми камнями. Смотрю на его темные брови, высокие скулы, знакомые очертания челюсти. На то, как он стискивает зубы, когда волнуется; например, сейчас. – Проще, чтобы тебя совсем не было в моей жизни, если мы не можем быть так близки, как я… – Он снова умолкает, но потом заставляет себя договорить: – Как я хотел.
– И что? – спрашиваю я, и он поворачивается ко мне. – Было проще?
Миллер щурится, как от боли.
– Нет, – тихо отвечает он. – Это было ужасно.
Я смотрю на свои ладони. Мне хочется сказать ему столько всего, но сейчас это невозможно. У меня так болит в груди, как будто ломается грудная клетка.
– Ты не ошибался, – тихо произношу я. – Друг с другом мы оба были на своем месте.
Большего я не в силах сказать. Я с силой вдавливаю большой палец в ладонь, и мне хочется закричать, сжаться, съежиться, превратиться в ничто. Слишком поздно.
– И ты не был занудой, – с трудом продолжаю я и поднимаю глаза. Он смотрит на меня, до боли закусив пораненную нижнюю губу. – Ты был умный, веселый и добрый. Я злилась, что ты стесняешься и закрываешься от этих дураков в школе, и считала, что мне повезло знать, какой ты на самом деле.
У меня с губ рвутся другие слова, которые так хочется произнести вслух. Я вспоминаю, как Миллер поцеловал меня на озере, как он смотрел мне в глаза у входа в Верину больничную палату, как я держала его ладонь обеими руками, когда мы мчались на скорой помощи. Но он прямо сказал: все, что могло между нами быть, умерло в гостиной Деклана.
– И ты был не такой, как все, – говорю я. – Ты был самый лучший. А я – чудовище, раз ты из-за меня стал считать себя занудой.
Миллер протягивает мне руку и поворачивает ее ладонью вверх. Я принимаю это приглашение и сплетаю свои пальцы с его пальцами.
– Ты не чудовище, Ро. – Он говорит так тихо, что я его почти не слышу. – И, если честно… – Он сжимает мои пальцы. – Единственный свой крутой поступок в детстве я совершил благодаря тебе.
Я вдруг понимаю, что больше не вынесу тепло его ладони, и убираю свою. Пальцы Миллера сжимаются по инерции. Я прячу руки под себя.
Крутой поступок. Последние четыре месяца нашего общения Миллер гораздо больше, чем просто крутой. Он спокойный, умный и честный. Целеустремленный и добрый. Он – это он, и остается собой без оправданий и компромиссов.
Миллер откашливается.
– А что произошло у Деклана?
– Ничего, – отвечаю я на автомате.
Миллер молчит. Я встречаюсь с ним взглядом и понимаю: с ним я на своем месте, ему я могу рассказать. И рассказываю.
Он слушает, закрыв глаза, а потом едва слышно выдыхает:
– Черт.
Не помню, чтобы он раньше чертыхался.
– А я бросил тебя там одну. – Миллер распахивает глаза, смотрит на меня. – Ро, прости. Ты, наверное, ненавидела меня в тот момент.
– Немножко. Но это была глупость. – Я упорно смотрю на кроссовку, которой ковыряю замызганный кафельный пол, не решаясь встретиться взглядом с Миллером. – Сначала я сама тебя оттолкнула, а потом обиделась за то, что ты ушел. Мне было безумно стыдно, и я… сама виновата.
– Нет. – Он говорит так решительно, что я поднимаю голову. – Это не ты, а Деклан виноват в том, что он сделал.
У меня до боли перехватывает горло. Я вспоминаю юбку, свою любимую, которую отдала на благотворительность, поскольку она была испоганена Декланом. Вспоминаю, как проснулась на следующее утро и поняла, что не могу без Миллера, и как у меня упало сердце, когда осознала, что его нет рядом по моей же вине.
– Извини, что позволил этому случиться с тобой.
– Ты тоже извини, – шепчу я.
Я не знаю, за что извиняюсь. Может быть, за то, что я все это устроила. За то, что украла у самой себя Миллера, который всегда был рядом. Который выслушал бы меня много лет назад, если бы я не оттолкнула его с такой силой, что он расхотел меня слушать.
– Но все могло быть хуже. Гораздо хуже. Однако обошлось.
– Тебе незачем извиняться, – говорит Миллер. – Тебе было страшно. Он поступил неправильно, а я должен был находиться рядом.
– Это был мой выбор, – шепчу я чуть слышно, повторяя его слова, сказанные еще в сентябре, когда мы ели мороженое. Мы оба сделали выбор, только я – первая.
– Ро, – окликает Миллер. Я поднимаю глаза от своего шрама, по которому водила кончиком пальца. Миллер спокойно смотрит мне в глаза, но в его взгляде скрывается что-то еще… может быть, тоска? – А чего ты хочешь сейчас?
Я чувствую, как закипают слезы. Этот разговор был настолько мучительным, как будто я сама с себя заживо сдирала кожу, чтобы показать дыру, образовавшуюся на том месте, где раньше был Миллер.
– А ты еще согласен мне что-то дать? – робко и тихо спрашиваю я.
Он начинает отвечать, и в этот момент распахивается дверь.
– О господи! – восклицает Виллоу. Она кидается к кровати, роняя на ходу куртку, зонтик и пластиковый пакет из дьюти-фри. – Милый!
– Привет, я в порядке, – говорит Миллер. Виллоу обнимает его, заслоняя от меня, покрывает его лицо поцелуями. – Мам, со мной все в порядке.