А теперь давайте попробуем представить, во что это может вылитьсяв будущем для американского общества? Утратим ли мы инициативность идух предпринимательства? Переселимся ли все в города, рекомендованные «ПАКС», бросивостальные медленно разрушаться?
Можно ли считать «ПАКС» безответственным изобретением? Авторэтой статьи считает – да.
Всего две буквы, уничтожающие меня. Да.
Под статьей несколько диаграмм, подтверждающих приведенные данные. Черным по белому, все ясно и наглядно, как земное притяжение.
«Вера, – думаю я перед тем, как заплакать, – прости меня».
– Они знали.
Это первые слова Миллера. Не «Что ты наделала?», или «Я не с вами», или «Как ты могла?». Глядя в телефон, он повторяет:
– Они уже знали.
Я открываю рот, но слов нет. На губах соленые слезы. В голове крутится только: «Что ты наделала?», «Я хочу отказаться», «Как ты могла?»
Краем глаза я вижу, что Миллер повернулся ко мне. Сама я упорно смотрю в телефон, как будто, если не отводить взгляд от статьи, она так и останется заключенной в прямоугольник экрана на моей ладони, не повиснет в воздухе вокруг нас. Уже почти час ночи.
– Эй, – тихо окликает меня Миллер. – Они тебе об этом говорили?
Я качаю головой, смаргивая слезы. Открываю соцсети, и, конечно, мы на первом месте в новостях, «ПАКС» – главная тема. Статья повсюду. Я прокручиваю ленту, а слезы все текут по щекам. Когда я открываю третий комментарий, полный ненависти: «Ро Деверо и всем в "ПАКС" должно быть стыдно», Миллер забирает у меня телефон.
– Все, хватит. – Он откидывает телефон в сторону и берет меня за руки. Захватывает обе мои ладони одной своей и крепко сжимает, пока я не поднимаю на него глаза. – Давай по порядку. XLR8 скрывала это от нас.
– Но приложение создала я, – шепчу я. – Эта девочка хотела быть ветеринаром, а я… – У меня нет сил говорить, слова проваливаются куда-то в черную дыру внутри меня. Я украла у нее мечту. У всех ребят, которые отказались от своих увлечений только потому, что они не соответствовали будущему, предсказанному «ПАКС». Люди пишут в интернете, что ненавидят меня. И они имеют на это полное право. – Все из-за меня.
– Ро, ты сделала тестовую версию приложения для выпускного школьного проекта. – Миллер заглядывает мне в лицо, чтобы убедиться, что я не отвела глаза. – Остальное сделала не ты.
– Миллер, я…
– Нет. – Он выпускает мои руки, убирает волосы, упавшие мне на лицо. – Это XLR8 и нанятый ими профессор из Лос-Анджелеса, с которым они советуются. – Это… это… – Миллер крепко сжимает мое плечо. – Нет. Это сделала не ты.
– Я.
Он открывает рот, чтобы возразить, но я его обрываю:
– Нет, Миллер. Мне должно быть стыдно. Это моя вина.
– Но ты не думала, что так получится.
Я вижу в глазах Миллера тревогу и отчаяние, и у меня мелькает мысль, что он чувствует мою боль как свою; что между нами всегда был и есть внутренний канал связи. Но все это устроила я. И мне необходимо это прочувствовать.
– Не думала, – соглашаюсь я и тянусь за телефоном, чтобы узнать все подробности. – Но это случилось.
Около трех часов Миллер засыпает. Мы сидим на кровати, прислонившись к изголовью, поставив компьютер мне на колени. Под статьей уже семьдесят комментариев, и их количество растет. По ссылкам мы нашли комментарии на «Реддит» и в закрытых группах в фейсбуке[13], где все это обсуждалось не один месяц. Писали подростки, убитые результатами анкетирования, умоляя сказать им, что прогнозы «ПАКС» ошибочны, писали родители, отчаянно пытавшиеся помочь своим детям.
«Это самое ужасное, что могло с ней произойти», – пишет женщина о своей дочери Ане, которой шестнадцать. Девочка играла главные роли во всех школьных постановках, а также в пьесах, которые ставились в летних лагерях, четыре года подряд ездила со спектаклями в Лос-Анджелес. – «Теперь она знает, что никогда не станет актрисой, а ведь это была ее самая большая мечта. Что мне ей сказать? Она вообще перестала разговаривать».
– Это далеко не самое ужасное, что с ней могло случиться, – сонно бормочет Миллер.
Я тоже могла бы перечислять варианты поужаснее, но молчу. Пытаюсь представить, что бы я чувствовала, если бы мне четко и ясно сообщили, что я никогда не попаду в Калифорнию. Или что никогда не сумею сделать то, что сделала за эти месяцы: создать собственное приложение, которое взбудоражит всю страну. «Никогда» – это так долго. И звучит так безнадежно.
Я догадываюсь, что Миллер заснул, только по тому, что его пальцы, продетые в мои, постепенно слабеют. Он морщится во сне, а я слежу за тем, как он погружается в сон: дыхание замедляется, голова опустилась на подушку, лицо расслабилось. Сейчас он снова выглядит на семь лет. Выглядит как мальчишка, которого я любила всю свою жизнь.