Я склоняюсь над столом, чтобы лучше видеть, и вдруг понимаю, что на каждой изображены мы с Миллером. Крупным планом «V» между нашими кистями, когда мы держимся за руки в школьном коридоре. Большой палец Миллера лежит на костяшке моего указательного. Миллер смотрит на меня поверх машины на стоянке, пока я разговариваю с кем-то за кадром. Есть даже фото в комнате отдыха XLR8. Наши затылки, когда мы сидим на диване, а Феликс стоит между нами, выпучив глаза. При виде него у меня в груди что-то сжимается – он все знал и не сказал нам.
– О. Вот эта моя любимая. – Марен кидает поверх остальных еще одну фотографию, и я беру ее и подношу к лицу.
Я стою на пристани возле «Снежной ягоды» в Верином платье, окруженная огоньками гирлянды и снегом. Сбоку виднеется край пиджака Феликса и его вскинутые руки с фотоаппаратом. Я ему что-то раздраженно говорю; я тогда и была раздражена весь вечер. При виде себя, запечатленной в моменте времени, я четко вспоминаю свои чувства – колющую боль от мысли, что Миллер не хочет быть здесь со мной так, как хочу этого я. А я и сама только начинала все осознавать. Я была в ярости, безумно злилась на себя.
Рядом – Миллер в своем смокинге, красивый до невозможности. Точеные черты его лица кажутся еще выразительнее на черно-белом фоне. Я что-то выговариваю Феликсу, а Миллер смотрит на меня. Смотрит так, словно я – единственное, на что стоит смотреть на всем озере.
– Как же он тебя любит, – говорит Марен. Я вскидываю на нее глаза, и она грустно улыбается. – Он хороший притворщик, но я все равно знала. И мы оба хотим тебе помочь, понимаешь? Мы вместе все решим.
Я крепко ее обнимаю, стараясь не помять фотографию. Не знаю, верю ли я ей, но очень хочется.
– Спасибо, – шепчу я.
Марен сжимает меня в объятиях, а потом, отпустив, спрашивает:
– Что я могу сделать, чтобы помочь?
Я кладу фотографию на стол, задерживаю взгляд на изображении Миллера, потом поворачиваюсь к ней.
– Можешь одолжить мне какую-нибудь одежду?
– В любой момент, – улыбается Марен. – Что тебе нужно?
Я с силой выдыхаю:
– А что бы ты надела на собственные похороны?
Я звоню папе, когда мы с Миллером уже мчимся по шоссе. Марен одела меня в мои собственные темные джинсы и свой черный кожаный пиджак, который, по ее уверениям, должен привнести в «похороны» немного веселья. У Миллера под курткой та же футболка, в которой он был в первый раз, когда подписывал договор, сидя напротив меня в конференц-зале XLR8. Я измучена, меня переполняют страх и сожаление. Я веду универсал одной рукой, а Миллер на соседнем сиденье развернулся ко мне здоровой стороной и держит меня за вторую руку всю дорогу до центра.
Когда я наконец-то дозваниваюсь до «Бобов» и до папы, тот почти выкрикивает мое имя.
– Ну ты даешь, молодежь, – говорит он. – Я уж думал, ты там умерла. Когда ты последний раз спала до часу дня? Ты в порядке?
– В порядке, – отвечаю я. – Извини, что напугала. Я сейчас еду в XLR8, хочу попытаться покончить со всем этим. Закрыть приложение.
На том конце наступает тишина, только позвякивают тарелки и шипит кофемашина.
– Закрыть? – переспрашивает папа.
– Да. Я думаю, так будет правильно.
– Ты уверена? – спрашивает он. Мог бы сказать: «Я тебя предупреждал!» Мог бы сказать, что заранее знал, чем все кончится. Но он лишь спрашивает: – Хочешь, чтобы я поехал вместе с тобой?
Я откашливаюсь.
– Уверена. И все в порядке. Просто надо оторвать это, знаешь, как пластырь. Одним махом.
– Хорошо, Ро, – мягко говорит папа. – Отрывай.
Я вхожу в здание с твердым намерением именно так и поступить. Набираю побольше воздуха; жму на кнопку «11»; поднимаюсь на лифте вместе с Миллером в решительном молчании.
Миа, не говоря ни слова, проводит нас в конференц-зал. Тот самый, где все начиналось – первая встреча с Эвелин, разговор с Миллером, репетиция нежных сцен под руководством Феликса.
Но на этот раз во главе стола сидит новая женщина. Она выкрасила волосы в рыжий цвет и собрала их в аккуратный пучок. Она старше, с морщинками вокруг глаз, с более жестким выражением лица.
Но все равно я узнала бы ее где угодно. Это моя мать.
То, что я помню о матери, – не слова, а ощущения. Тонкие руки, которые подхватывают меня с боков, чтобы поднять; тихий хрипловатый смех; запах дождя на ее куртке. Все остальное я знаю о ней от других – от папы, Веры, Виллоу. Еще были истории, которые мы сочиняли с Миллером, когда жгли деньги, присланные на день рождения. Отблески огня на лице Миллера, усмешка, с которой он говорил: «А вдруг ее чипировали и она превращается в компьютер, вот поэтому и не может приехать».
Но женщина напротив меня состоит из плоти и крови. Я замираю в дверях, и Миллер останавливается рядом со мной.
В первое мгновение я думаю, что надо позвонить папе. Во второе – может, даже хорошо, что он ее не увидит. Потом я осознаю, что ее лицо – точное отражение моего, только измененное временем.
– Роуз, – произносит она. Никто не называет меня именем, которое она мне дала. – Приятно тебя видеть.
Приятно? Рядом с ней сидит Эвелин с непроницаемым лицом.