Я еще ощущаю этот шепот, когда Эвелин хватает меня за руку и оттаскивает от Миллера.
– Что ты делаешь? – вскрикивает она, до боли впиваясь пальцами в мою руку и уставившись на меня дико расширенными глазами. – Что ты натворила?
– Отпустите меня, – говорю я, стряхивая ее руку.
Когда я встаю, Миллер встает вместе со мной. Грудь Эвелин ходит ходуном; она задыхается от злости. Она хочет мне что-то сказать, но я, не дожидаясь, огибаю ее и ухожу со сцены.
Никто не знает, что делать: Хода все еще разговаривает с режиссером, съемочная группа кучкуется в противоположном углу зала. Эвелин словно окаменела. Когда мы проходим мимо Феликса, его глаза полны слез; он лишь молча кивает нам. Джаз отворачивается. Мать стоит в коридоре, скрестив руки, и поджидает нас.
Но я не хочу с ней разговаривать и знаю, что не обязана. Я сказала все, что хотела, и сделала все, что могла, в той зоне ответственности, которая была моей.
– Роуз, – произносит мать, когда мы уже давно прошли мимо. Я уж думала, она так ничего и не скажет.
В конце коридора я разворачиваюсь и возвращаюсь к ней. Она не улыбается, но и не выглядит рассерженной. Скорее, пожалуй, удивленной. Я внезапно узнаю в ней еще одну свою черту – точно такую же решительность, которая охватила меня после чтения статьи в «Нью-Йорк Таймс», когда я поняла, что надо делать. Когда все растоптано и остался только один путь – самый трудный.
– В тот первый день ты спросила, ценила бы я тебя без «ПАКС». – Мать делает паузу, и Миллер проводит пальцем по внутренней стороне моего запястья. – Я никогда не знала, как с тобой сблизиться, и «ПАКС» мне очень помог. У нас появилась точка соприкосновения.
«Теперь ее нет», – думаю я. Но мать продолжает:
– Надеюсь, ты знаешь, что я восхищаюсь тобой и готова поддержать в любом твоем начинании.
Мы обе молчим, и в коридоре повисает тишина. Мать слегка шмыгает носом, и впервые за все это время я вижу, что она нервничает.
– Я не считаю, что поступила с тобой очень хорошо, но, думаю, что тогда сделала для тебя все, что могла.
Я медленно киваю. Возможно, она права. Ей действительно было суждено родить одну дочь, и все должно было случиться именно так, как случилось. Благодаря этому в пространство между тем, что она могла мне дать, и тем, чего я от нее ожидала, вместились папа, Вера, Виллоу с Миллером и даже я сама. Не знаю, какой бы я выросла, если бы она оставалась рядом. Но я такая, какая есть. Я стала такой вопреки ей и стою сейчас за сценой рядом с Миллером, уверенная в том, что сделала все, что могла.
– Вы двое можете идти, – говорит она наконец. Потом поправляет часы и снова смотрит на меня, на Миллера, опять на меня. – Я тут разберусь.
– Хорошо, – отвечаю я. Ведь и правда хорошо. – Спасибо.
Мать кивает, смотрит мне в глаза через пустое пространство коридора.
– Может быть, когда-нибудь я еще увижу тебя в Калифорнии.
– Забавно, – с улыбкой говорит Марен, стоя на сцене актового зала. – Я планировала сделать фотографии людей, углубленных в свои тайные мысли. Хотела представить глубокий взгляд на то, как, думая о личном, мы уходим в себя и забываем про окружающий мир.
Она нажимает на кнопку, запуская слайд-шоу. На огромном экране актового зала один за другим появляются ее прекрасные черно-белые снимки. На первом фото ее братья делают уроки за столом на кухне. Первый жует ластик на конце карандаша, наклонив голову набок, и смотрит на второго, читающего учебник.
На следующем фото Феликс в кардигане стоит на кухне XLR8, помешивая ложечкой в чашке с кофе, и с полуулыбкой смотрит куда-то за кадр. По самому краю снимка виден локоть и кусочек блейзера Джаз, выходящей из кухни.
И самая последняя фотография – мы с Миллером под снегом в день школьного бала. Темнеет, а он смотрит на меня.
Сейчас мы сидим в актовом зале на последнем ряду и он сжимает мою руку.
– Обычно, когда мы думаем, что нас никто не видит, мы все равно смотрим друг на друга, – говорит Марен, щелкая переключателем.
Появляется целая сетка фотографий. Я вижу Отем, родителей Марен и даже своего папу за кофемашиной в «Бобах». В самом центре располагается фото Оуэна за пианино и его сестричек, переглядывающихся в дверном проеме.
– Мы все связаны между собой. Наверное, я сделала ошибку, назвав свой проект «Когда они смотрят в другую сторону». – Марен глядит мне в глаза через весь зал, и я ей улыбаюсь. – Потому что на самом деле мы всегда смотрим друг на друга.
Когда комиссия начинает задавать вопросы, я сползаю на сиденье и кладу голову Миллеру на плечо. В марте ему сняли гипс, и теперь он ходит на физиотерапию разрабатывать руку. Я его обнимаю, и он в ответ обхватывает меня обеими руками.
Миллер не поступил в Браун, и это самое удивительное, что случилось за год. Теперь любой университет был бы только счастлив получить такого студента. Но Миллеру больше не придется поступать в любой – о нем мечтает Стэнфордский университет, причем так сильно, что даже готов платить стипендию, если он приедет в Калифорнию.