Беловежский откинулся на спинку стула, отдаваясь невеселым размышлениям. Его последняя поездка домой, предпринятая им попытка восстановить прерванные еще в студенческие годы душевные контакты с отцом, сблизиться с ним, результата не дала. Дело было даже не в том, как вел себя по отношению к матери, к нему, сыну, старик. Вызывала неприятие, протест сама жизненная позиция отца, поставившего себя в центр вселенной и легко, без суда и следствия, выносившего суровые приговоры всем, кто думал или действовал иначе, чем он. До сих пор Романа Петровича жег стыд за отца перед шофером Игорем. Вместо помощи и сочувствия он получил от Петра Ипатьевича бессердечные, напыщенные сентенции о жестокой статистике войны. Где был у отца ум? Почему не дрогнуло, не отозвалось на чужую беду сердце?
— Кто еще хочет высказаться? — спросил Славиков.
Фадеичев тотчас поднял руку.
Беловежский поморщился. Одно только допущение, что Фадеичев захочет использовать сложившуюся ситуацию для сведения давних счетов с не любившим его главным инженером, настроило Романа Петровича против зама. Однако чем больше он вслушивался в речь Фадеичева, тем яснее ему становилось: в словах Александра Юрьевича немало жестокой правды.
— Я не первый год работаю вместе с Николаем Григорьевичем Хруповым, — говорил Фадеичев. — Ценю его как грамотного инженера. Но его, с позволения сказать, моральные качества не приемлю. И для меня нет секрета в том, кто виноват в возникшей ситуации. Он, Хрупов.
Что, собственно говоря, произошло? Главный инженер, возомнивший себя этаким богом автоматизации, собрал из цехов самых перспективных инженеров, тем самым оголив производство, и сгруппировал их вокруг себя, подчинив решению хотя и важной, но, по существу, частной задачи — созданию АСУ. Произвольно установил для них высокие оклады, а взамен требовал неимоверного напряжения сил. Во имя чего? Во имя завода? Отнюдь нет. На карту поставлен был личный престиж главного инженера. Сначала он пытался доказать недоказуемое Громобоеву, а когда тот ушел, то и новому директору товарищу Беловежскому, и всем нам.
Спрашивается, что дала заводу бешеная гонка, организованная главным инженером? Каков ее результат? Я уже говорил: цехи оголены, большинство инженерных постов занимают практики. АСУ так и не стала эффективной, экономия от ее внедрения до сих пор является «условной». А инженер Злотников с «безусловным» приступом находится в городской больнице. Не поручусь, что вслед за ним туда не отправятся и другие честолюбивые молодые люди, всерьез принявшие наполеоновскую риторику главного инженера.
Надо хорошенько подумать, может ли руководить производством такой человек.
Обсуждение достигло своей высшей точки. Присутствующие затихли, ожидая, как развернутся события дальше. Как воспользуется открывшейся возможностью — поставить главного инженера на место — директор, как Хрупов поведет себя — примет ли бой или сдастся… Разумеется, развязка зависела не только от Беловежского или Хрупова, а и от каждого из них, от всех вместе. Члены парткома это понимали. И, готовясь выслушать выступление директора, старались предугадать, как повернется дело, и определить свою личную позицию.
Славиков спросил у директора:
— Не хотите ли вы, Роман Петрович?
Беловежский кивнул:
— Вы угадали… Я как раз хотел попросить слова.
При этих словах Беловежского главный инженер Хрупов на другом дальнем краю стола подобрался и непроизвольно сжал лежавшие на зеленом сукне пальцы в кулак.
— У меня для вас, товарищи, добрая весть, — сказал Беловежский. Все лица обернулись к нему. — Сегодня утром я побывал в больнице, общался и с главврачом, и с самим Злотниковым. И могу сообщить: самое страшное позади. То есть непосредственная угроза жизни миновала. Он переведен из реанимации в обычную палату, жена его навещает…
Все с облегчением заулыбались, закивали друг другу, возник шум.
— Тише, товарищи… Сказанное, конечно, не означает, что у нас нет предмета для обсуждения… Предмет есть, и очень важный. Письмо жены Злотникова — это очень искренний и важный человеческий документ, который нас о многом заставляет задуматься. Но, прежде чем перейти к сути, хочу сказать о другом. То, как мы все, члены парткома, дирекция, коллектив, прореагировали на это письмо, уже само по себе свидетельствует, что моральный климат у нас на заводе, в нашей партийной организации, хороший, здоровый. Конечно, жену Злотникова прежде всего волнует здоровье мужа, она хочет спасти семью. Это понятно. Мы с нею рядом в этой беде, сочувствуем ей всей душой, чем можем — поможем. Но разве в одном Злотникове дело?
