— Что же вам, Александр Юрьевич, не понравилось в моем выступлении? — спросил Беловежский Фадеичева, когда тот после заседания парткома прошел в его кабинет.
Фадеичев кинул на директора быстрый взгляд («сделал моментальное фото», — отметил про себя Роман Петрович) и, оценив степень его благодушия, сказал:
— Концовка, Роман Петрович, концовка… Смазали вы ее, видит бог, смазали.
— Вы имеете в виду мое высказывание по адресу Примакова?
— Да нет, пожалуй… Он вас просто не понял и потому обиделся. Тут вы не виноваты.
Беловежский не разделял веры Фадеичева в собственную правоту, но оставил эти его слова без внимания.
— Вы что, ожидали, что я наброшусь на Хрупова? Втопчу его в грязь?
Фадеичев пожал плечами.
— Зачем так грубо? Достаточно высказать негодование. И требовать увольнения ни к чему. Можно тихо и спокойно выдвинуть на другую должность. По собственному желанию. В нашем Привольском политехническом институте, например, освободилась кафедра металловедения. Достаточно было придать товарищу Хрупову небольшое ускорение, и он бы сам проделал путь по определенной траектории.
— Вы можете ответить мне на один вопрос: зачем мне и заводу избавляться от Хрупова?
Фадеичев выглядел растерянным.
— Заводу? Нет, заводу Хрупов, пожалуй, не мешает, — пробормотал он. — Я думал, что вы… Эти его выходки… Да вы сами несколько раз говорили, что…
— Это очень важный разговор, Александр Юрьевич. От того, как он закончится, зависит, сможем ли мы с вами работать дружно. Я в жизни претерпел многое от человека, который относится к людям так, как вы мне советуете. И внутренне порвал с ним, хотя это очень близкий мне человек.
Фадеичев покраснел, растерялся. Но быстро овладел собой. Вскочил, забегал по кабинету.
— Что я вам советую? Вы меня не так поняли!
— Надеюсь. Немного скепсиса в работе, да и в отношении с людьми не повредит. Но только не цинизм! Он всеразрушающ. А ведь мы с вами по самому характеру нашей профессии созидатели, разве не так?
Фадеичев диву давался: этот простоватый с виду, имевший за спиной в полтора раза меньше годков, чем он, новоиспеченный директор поучал его, словно библейский пророк с длинной седой бородой, а он, Фадеичев, вместо того чтобы возмутиться, покорно ему внимал и более того, даже внутренне с ним соглашался. В чем тут дело — не в одном же обаянии высокой директорской должности!
Фадеичев уже подумывал, как выйти из неловкого положения, в котором оказался, как вернуть свою обычную позицию, но Беловежский сам прервал затянувшееся внушение, сказав:
— Если я правильно вас понял, мы оба ищем путь, чтобы склонить Хрупова к сотрудничеству на пользу завода?..
— Конечно, конечно. Но как это сделать?
Беловежский помедлил:
— Мне кажется, я это уже сделал…
— Когда?
— Сегодня.
— Сегодня?!
— Ну, разумеется! Печальный случай со Злотниковым, конечно, встряхнул его, заставил о многом передумать… Я не сомневаюсь, что он со вниманием отнесется к нашим предложениям.
— Как, у нас уже есть предложения?
Посредством этих слов «у нас» Фадеичев незаметно вновь объединил себя с директором.
— Бессмысленно держать в отделе АСУ несколько десятков инженеров. Сейчас они гораздо нужнее в цехах, а точнее — в узких местах, которых у нас хоть отбавляй. Тут вы правы.
Фадеичев всплеснул коротковатыми пухлыми руками:
— Но эти инженеры привыкли находиться в особом положении, привилегированном. Уж не знаю как, но Хрупов находил возможность осыпать их благодеяниями — тринадцатые зарплаты, премии, участие в фирмах, работающих на договорных началах, и т. д., и т. п. И вдруг мы низвергнем их с небес на землю. Да они разбегутся! Таких молодцов везде с руками оторвут.
— Не разбегутся. Вот взгляните.
Беловежский достал из стола мелко исписанный его рукой лист и протянул Фадеичеву. Тот прочел:
«Ввести в пределах, утвержденных фондом заработной платы, добавки к должностным окладам конструкторов и технологов, непосредственно занятых разработкой новой техники и технологии… Установить премирование конструкторов и технологов в зависимости от их личного вклада в производство».
— Ого! — воскликнул Александр Юрьевич. — А как на это посмотрят в главке?
— Пойду к министру. Буду просить дать нам право на эксперимент. Так сказать, в порядке пробы…
— К самому министру? А не боязно?
Беловежский поежился:
— Боязно. Пойду, потому что годовой план закончили с перевыполнением. А то бы не сунулся. Кстати, как насчет квартального? Новые идеи есть?
— Идеи-то есть… Но вот как вы на них посмотрите?
