Тишина. Перекошенное лицо отшатнувшейся в глубь коридора старухи. Страх, который можно буквально пощупать… погладить… облизать…
Страх старухи особенно сладок, ведь она знает цену времени, знает, как мало ей осталось, дорожит каждой непрожитой секундой, и каждая из них отображается сейчас на морщинистом лице.
А в ответ — улыбка.
Добрая. Можно сказать — человечная.
Страшная.
— Зачем ты на меня смотришь, бабушка?
— Я не смотрела, — бормочет старуха. Ей очень хочется перекреститься, но страшно поднимать руку. И ещё она догадывается, что крест не поможет. Не в этот раз.
— На меня нельзя смотреть, бабушка.
— Уходи, — шепчет любопытная соседка. Слишком любопытная.
— Уйду.
Но улыбка обещает другое.
— Сейчас уходи. — Старуха почти шипит. Но это не шипение разъярённой змеи, нет, это газ покидает детский шарик.
— А ты никому обо мне не расскажешь?
Вопрос звучит издевательски, любой, даже самый тупой зритель, окажись он сейчас в тёмном коридоре, понял бы, что вопрос противоречит улыбке, а значит, его можно не рассматривать всерьёз. Любой бы понял, но только не старуха. Потому что для неё в этом вопросе таится надежда.
— Не расскажу.
— Честно?
Чем больше боится жертва, тем острее наслаждение.
— Богом клянусь.
— Хорошо… — Лёгкое движение назад, к двери, но именно лёгкое, только для того, чтобы увидеть мгновение облегчения на лице жертвы, только чтобы насладиться перепадом настроений несчастной: вот старуха радуется, в её глазах читается надежда… Которую тут же сменяет дикий ужас.
Потому что следующее движение — вперёд.
Потому что человеческое лицо превращается в чудовищную морду, а когти бьют в грудь.
— Дьявол, — шепчет старуха.
И поднимает руку, пытаясь… не защититься, нет — перекреститься.
— Вот, товарищи милиционеры, проходьте за мной! — Музейная уборщица (она же и гардеробщица) тётя Глаша встретила опергруппу на крыльце, замахала руками, привлекая внимание и подтверждая, что сюда приехали, сюда, не ошиблись, а затем поспешила вперёд, показывая дорогу.
— Мы уж не милиционеры, тётенька, — улыбнулся Ройкин. — Давно уже не милиционеры.
— Да я привыкла, — отмахнулась уборщица. — У вас постоянно чего-то меняется, что ж теперь, переучиваться?
— Теперь не надо.
— Вот я и не стала.
— И правильно.
— Вы ведь, черти, всё равно сами одни и те же постоянно, одно название только маскируете.
— Почём знаете? — вопросительно поднял брови Дима.
— Доводилось, — неохотно буркнула уборщица, явно недовольная тем, что завела этот разговор.
— Оттого и знаете, как себя вести?
— Оттого и не растерялась. — Тётя Глаша остановилась у директорского кабинета, справа от косяка табличка под бронзу: «Губин Ю. Д.», однако дверь открывать не стала, посмотрела на Ройкина — теперь без деланой приязни — и сообщила: — Внутрь я не входила, заглянула, увидела, как Юрий Дмитриевич сидит, всё поняла и пошла вам звонить.
— Сразу все поняли? — удивился Дима. — Доводилось трупы видеть?
— А что, запрещено?
— Нет.
— Значит, доводилось.
«Ого, какие люди у нас швабрами размахивают!»
Уборщица потянулась к ручке двери:
— Входи.
— Не трогайте. — Эксперт улыбнулся и перехватил руку женщины. — Пожалуйста.
— Я уж трогала.
— А больше не надо.
— Как скажете.
Уборщица отступила в сторону, а полицейские прошли в кабинет директора музея. В довольно большую комнату, плотно заставленную книжными шкафами с открытыми и закрытыми стеклом полками. Кроме книг на них лежали и стояли разномастные, но обязательно битком набитые папки с документами, стопки журналов и газет. Огромный письменный стол — старый, возможно, даже дореволюционный — был также захламлён до последней крайности, небольшое свободное пространство оставалось лишь напротив директорского кресла, в котором и восседал Юрий Дмитриевич.
Откинувшись на спинку удобного кресла. С остекленевшими глазами. И с чёрной засохшей полоской, спускающейся от правого виска.
Кровь, слегка запачкав воротник рубашки, уходила дальше, вниз, но лужица на полу отсутствовала, возможно, скопилась на сиденье.
— «Макаров», — произнёс эксперт, бросив взгляд под кресло, в то место на полу, на которое указывала плетью висящая рука Губина. — Из фондов?
— Наградной, — негромко ответил Ройкин.
— Откуда знаешь?
— Проверил перед выездом. — Дима криво усмехнулся. — Господин директор служил в Афганистане, и служил очень успешно. Два ранения, четыре боевые награды и пистолет. Майор ВДВ в отставке.
— Он — парашютист? — вытаращился Михал Михалыч. — Этот толстячок?
— Этот толстячок мог тебе руку перекусить и не поморщиться, — буркнул Ройкин. — Его именным оружием не за удачный гуляш наградили.
— Ветеран, значит…
— Ещё какой!
— Такие редко стреляются, — заметил эксперт. — В смысле, если в мирную жизнь удалось вернуться, то дальше такие мужики — крепче крепкого. Их не собьёшь, не напугаешь.
— Всякое в жизни бывает. — Ройкину доводилось видеть крепких вроде бы мужиков, напуганных так, что волосы на ногах дыбом стояли, однако распространяться об этом не стал.
— Тоже верно, — согласился Михал Михалыч.
