— Ты ведь клад ищешь, не так ли? — И вновь — кошмарная усмешка. — Хочешь добраться до камушков старой графини?
— Да. — Свёкла поник. — Да, товарищ Бруджа, хотел.
И вздрогнул.
И Пётр вздрогнул.
И несколько секунд буравил взглядом опустившего голову чела. А тот неумело шептал молитву, ожидая выстрела или обещанную расстрельную команду.
— Как ты меня назвал?
— Я… — Это всё нервы. Страх. Ужас. Ошалевший Свекаев ляпнул и только потом понял, что сказал. — Я…
— Как ты меня назвал? — очень тихо повторил немец.
— Обознался, — всхлипнул Свёкла, складывая руки в умоляющем жесте. — Обознался. Было раньше… Был… Человек один… Раньше…
Из его глаз градом полились слёзы.
— Брат мой двоюродный тут в ЧК служил, — усмехнулся Бруджа. — И ты, я так понял, тоже?
— Нет, — всхлипнул кладоискатель. — Просто видел вас… Запомнил…
Фашист побарабанил пальцами по столу, а затем бросил — не спросил, а утвердил — фразу:
— Был здесь той ночью.
Очереди «Льюиса» с чердака, холод, роющиеся в шкафах и комодах солдаты и умирающая женщина, сумевшая обмануть его, растерянного и жаждущего мести. Потерявшего голову.
— Был, — признался чел.
— Рассказывай. — Вампир отошёл к окну и уставился в непроглядную ночную тьму. — Как на духу рассказывай.
— Это случилось на рассвете. — Свёкла шмыгнул носом. — Я в парке был, смотрю — девка из земли вылазит…
— Прямо из земли?
— Люк там был скрытый, лаз.
— Продолжай.
— Я… я крикнуть не успел, не предупредил, а она к озеру побежала…
— Прямо на Хлюсписа. Он там стоял в оцеплении…
— Может быть… — Пауза. — Солдаты девку заметили, схватили…
Свёкла сбился.
— Я знаю, что они её насиловали, — ровно произнёс Пётр. — Но Хлюспис клялся, что бросил девку на берегу. Живой. И ещё клялся, что сама уйти она не могла. — Пауза. — Но она была жива. Так сказал Арвидась Хлюспис.
Клялся, рассказывал, молил о пощаде, но ярость Бруджи была столь велика, что в озёрском ЧОНе стало одним Хлюсписом меньше.
— Я её унёс, — дрожащим голосом произнёс Свекаев. Ему было страшно, невероятно страшно признаваться, но он понимал, что стоящий к нему спиной штандартенфюрер всё уже понял, и теперь его, свекаевская, жизнь зависит от проявленной искренности. — Она ведь не только была избита, она больная была. Уже когда из земли вылезала — шаталась.
— Зачем ты её унёс? — спросил вампир.
Он действительно не понимал.
— Мать моя Лане нянькой была сызмальства, — ответил Свёкла. — Я Лану знал… Вот и унёс. Пожалел.
— К матери унёс?
— Да. Она рядом жила.
— А потом? — угрюмо осведомился Бруджа.
— Потом всё.
