— Да, — не стал отнекиваться тот и присел, как приказали, на стул. — Готов служить…
— Заткнись.
— Слушаюсь. — Свекаева чуть не стошнило от усердия. — Яволь, то есть.
— Падаль.
— Яволь.
Немец потёр лоб, поморщился, но промолчал, здраво рассудив, что лучше сразу перейти к делу.
— Меня называть штандартенфюрер фон Рудж.
— Яволь.
Фамилия тоже показалась знакомой, созвучной с другой, смутно припоминающейся, так же, как лицо щуплого фашиста, однако холод, голод и страх мешали Свёкле ясно мыслить.
— Как твоё имя?
— Никита Свекаев, господин штандартенфюрер.
— Дезертир?
— Уклонист.
Свёкла думал, что немец не поймёт, но тот оказался сообразительным. Не зря же, в конце концов, говорил по-русски без запинки и акцента. Хмыкнул, словно услышал ожидаемое, и уточнил:
— Где уклонялся?
— На охотничьей заимке, господин штандартенфюрер.
— Долго же тебе пришлось прятаться.
— У меня там дядька… Он кормил.
— Зачем пришёл в усадьбу? — резко спросил немец.
Резко, неожиданно и жёстко. Вопрос буквально хлестнул, выбил Свёклу из колеи, в которую он потихоньку влез, убаюканный простыми и очевидными расспросами, и следующая его фраза стала очевидной ложью.
— К бабе пробирался, господин штандартенфюрер. Баба у меня тут работала, думал у неё пожить да осмотреться.
— Всех, кто здесь работал, мы расстреляли.
— Что?!
— Шучу. — Тонкие губы фашиста растянулись в неприятной ухмылке. — Но я могу отдать приказ на расстрел одного тупого русского, и никто даже не спросит, почему я так поступил.
Намёк оказался настолько толстым и прозрачным, что его уловил даже уклонист.
— Господин штандартенфюрер… — У Никиты ослабли ноги, и он начал сползать по стулу на пол.
— Ты понимаешь, Свекаев, что мои люди даже не спросят, зачем я это делаю…
— Нет!
— И уж тем более не спросит начальник полиции Лациньш. Ему всё равно, кого и за что вешать.
— Нет!
— Или стрелять.
— Пожалуйста!
— Тебя выведут на задний двор, поставят у выгребной ямы…
— Господин штандартенфюрер!
— Потом раздастся залп…
— Не губите!
— И твоё дохлое тело упадёт в вонючую жижу.
Свёкла не просто боялся — он трясся от ужаса. Хлипкий с виду немец обладал какой-то чудовищной, невозможной, неестественной аурой, нагоняющей сверхъестественный страх, и уклониста буквально зашатало. Перед глазами поплыли красные круги, в голове зашумело, желудок свело, и Никита готов был сделать что угодно, лишь бы страшный разговор немедленно прекратился.
— Мне нужна правда, — словно плетью хлестнул немец.
— Господин…
— Правда!
— Не губите…
