Они присоединились к детям и внучкам Шарлотты в «Дульчерия-де-ла-Кольмена» — преуютной кондитерской, что на площади Анхель. Конфеты в витринах сверкали как драгоценные украшения. На вывеске золотой филигранью были выведены слова
— Это нуга, — тихо объяснил Парос. От него приятно пахло лаймовым парфюмом. — Говорят, ее вкушали еще атлеты Древнего Рима.
Она повернулась и спросила:
— А какую из них выбрать?
— О, нуга бывает твердая, мягкая, с марконским миндалем, яичным желтком и карамелью.
Пока Парос объяснял, Шарлотта увидела поднос с пирожными, посыпанными сахарной пудрой, а между ними примостилась крошечная табличка.
—
— Это пончик, — сказал Парос.
Шарлотта просто тыкала пальчиком, а Парос заказывал. Не успела Шарлотта опомниться, как уже оказалась на площади, с полным пакетом сладостей в руках. В ближайшем уличном кафе все заказали по крошечной чашке кофе.
— Счастливая семья. — Отступив назад, прыткий фотограф навел на них камеру поляроид. — Улыбайтесь, счастливая семья! — сказал он. Шарлотта уже представляла себе эту картину маслом: ослабшая Ли, которой предстояло снова расстаться с ними; ошарашенный и преисполненный надежд Корд; Реган, еще только примеряющая на себя роль одинокой матери, и рядом с ней ее две дочери, которые целый день провели в волшебном парке Гуэль[164].
Когда все они были детьми, Шарлотта была слишком занята собственными страданиями, зарабатыванием денег,
Скоро они снова покинут ее, это факт, и она окажется одна в Саванне вместе со своим шардоне и кошкой. Но вспыхнула камера, и вся семья сгрудилась вокруг Шарлотты. Да, они уже были потрепаны жизнью, далеко не идеальны и скоро разъедутся кто куда. Но они ведь побыли вместе, и для нее это было более чем достаточно.
Шарлотта открыла картонную коробку. Вечернее барселонское солнце уже отбрасывало на площадь длинные тени. В воздухе витал запах карамели с металлическим привкусом фонтана, дно которого было усеяно монетками. Дети потянулись к коробке.
Когда от всего содержимого остался один лишь горячий сладкий пончик, Шарлотта взяла его и надкусила.
Налив в бокал для шампанского минералку с газом, Ли задержалась в материнской гостиной. Над камином висел их семейный портрет, написанный маслом. Вот Ли, тут ей шесть лет, в ее ослепительной улыбке притаился страх. Ли и сейчас ощущает присутствие за кадром отца, что настраивает свой фотоаппарат. Она слышит визгливый, нервный смех матери. Соленый воздух острова Хилтон Хед тяжел и влажен. Ее руку крепко обвили пальчики Реган. Сама Ли приобняла брата и чувствует сквозь футболку поло, какая горячая у него спина.
Наверное, Ли с отцом были и впрямь похожи: оба тревожные, склонные к меланхолии, и обоим требовалось лекарство, чтобы восполнить природный недостаток каких-то элементов в мозгу. Но был один поступок, который отличал их. Состоящий из какой-то доли секунды в череде мгновений, из которых складывается жизнь.
Три года назад, стоя на балконе над морем, Ли понимала, что больше не выдержит. У нее не было выбора, и она хотела спрыгнуть вниз. Внизу бурлили и пенились волны, обещая конец всем мучениям. Она набрала в легкие воздух и раскинула руки.
И вдруг она услышала за спиной голос Реган. Словно во сне, Ли обернулась и увидела свою младшую сестру: ее шелковое платье надувалось от ветра, взгляд — спокойный, открытый и мягкий. И она протягивала к Ли свои руки.
В последний для себя день Уинстон пошел вслед за туманом. Ли понимала это и с тоской глядела на океан.
— Я держу тебя, — сказала Реган.
Вопреки пропасти, что манила. Вопреки желанию освободиться. Посиневшее отцовское лицо. Запах океана и земляничного шампуня. Голос Реган шепчет, что ее любят. Рука сестры гладит ее волосы.
