Хорунжий был обескуражен ростом партизанских сил в окрестностях трактовых семейских сел. Он был напуган потерей своих рьяных помощников — начетчиков сивобородого Ипата, напуган и озлоблен.
Так и не дознались в этот раз никольцы, обманул их Зуда или и впрямь за мир пострадал. Только потом стало известно: недаром принял Зуда нагаечные удары на свою спину, — половину закупленных в городе товаров прибыльно сбыл он там же на базаре подгородным мужикам, остальное распродал по дороге, а доху и шапку у него стащили в соседнем Хараузе, где он, заночевав, гульнул на радостях с проезжим тарбагатайцем.
— Ничего так не достается… За зелененькие и горячих скушать можно, — перебирая хрусткие полоски колчаковских, шептал Зуда.
Сгинувшая слава Елизара и Бутырина не давала ему покоя, «Вот ушумкается эта кутерьма… к анафеме потребиловку. — сам буду хозяином-купцом, — почесывая изрубцованную спину, мечтал Зуда, но тут он вспоминал младшего сына: — Зря Федьша к партизанам затесался… Ой, зря!»
Точно снег на голову свалился — прикатил Андрей Иваныч. В длинной до пят дохе, он стоял на пороге, отряхивал с вислых усов ледяные катышки.
— Дядя! — в один голос воскликнули Василий и Федот. Дементей Иваныч поперхнулся от изумления.
— Ну, здравствуйте… — нечаянный гость разделся, и все увидели, что острая его голова — гладкая, как братская полированная чашка, а виски в белом серебре.
— Состарился-то! — всплеснул руками Дементей Иваныч.
— Да и ты не помолодел, — оглядел брата приезжий. — Ведь столько лет пронеслось.
Павловна и Дарушка кинулись накрывать на стол…
— Каким попутным ветром? — спросил Дементей Иваныч греющегося смолевым чаем дорогого гостя.
— Ветер теперь один: революция, — последнее слово Андрей Иваныч произнес раздельно, с каким-то особым ударением.
— Ох, уж эта мне революция… — начал было Дементей.
— Постой, постой! — оживившись, перебил Андрей. — Это ты зря… Я вот всю жизнь мотался… И к чему пришел?.. Сперва рыбу ловил, потом золото искал, о богатстве думал… Счастье не в богатстве, а совсем-совсем в другом.
«Ровно с батькой сговорились… оказия!» — насупился Дементей Иваныч.
— …Я о семейщине нашей много за эти годы передумал. Были мы когда-то пасынками царицы Екатерины. А вот меня на Сахалин сослали, и понял я, что и все мы пасынки самодержавия, пасынки этого строя, системы… Как бы тебе растолковать? Все… и семейщина, и все крестьянство русское. Скотина безрогая — наше имя. Ее можно в окопы гнать… на убой. За что Максим с Леферием головы свои сложили? Во имя чего? Ты это в толк возьми!
При упоминании о погибших сынах Дементей Иваныч заморгал глазами: слеза просилась наружу. Он нутром чуял правоту брата, но правоту эту принять не мог.
Помолчав, Андрей Иваныч продолжал:
— И одна дорога нам, если пасынками дальше оставаться не хотим… одна дорога — в революцию. Пусть будут хозяевами жизни, полными хозяевами… не богачи, а все, кто жизнь на своих плечах держит. Без богачей люди обойтись могут, так я думаю… Я много учился, немало перечитал книг за эти годы… пока скитался и служил. С политическими постоянно встречался. Приходилось подолгу живать с ними. — Он провел ладонью по красным щекам, покрытым густой сеткой синих жилок, грустно улыбнулся. — Видишь, я жизнь не туда истратил… Теперь под конец… настоящее дело нашел… Дай сперва с белогвардейцами расквитаться, заживем тогда! За тем и приехал домой — нечисть эту выживать… помочь… Прослышал: партизанят, за ум взялись семейские мужики. И на Амуре партизанят. Я бы, конечно, и там ввязался. Мне уж теперь ничего не страшно. Сыновья взрослые, ты сам старшего видел — студент, дорогу себе пробьют. Абрамовна тоже с голоду не умрет в случае чего… Захотелось здесь помочь, на родине, повидать вас всех. Потянуло просто.
— Помощников и без тебя хватит, — гневно вырвалось у Дементея.
— Помощников много, это хорошо, — настороженно вглядываясь в помрачневшее лицо брата, мягко сказал Андрей Иваныч и переменил разговор: — Расфилософствовался я… Отец как, скажи, сестра?.. Анисья как?
— Что ж Анисья! — расправил брови Дементей Иваныч. — Жалится на ноги, хворь пристала. Мужик никудышный, пьяница… Дочку твою Анку в Харауз давно замуж выдали. Ахимья ничего себе. Что ей: в войну с девками благодать… живет — не тужит, горя не видит, батька с «царями» своими совсем ума решился, — голос его начинал дрожать.
— То есть как это?
— Да так… сам поглядишь.
— А живет-то он как? Не бедно?
— Не так уж чтобы… — запнулся Дементей Иваныч.
— Не обижаешь? — пристально поглядел на брата амурский наезжий гость.
— Обиды от них больше видели, — выдавил с трудом Дементей Иваныч.
Погостив у сестры, Андрей Иваныч в конце Краснояра нечаянно повстречался с Анисьей.
— Андрей! — беззвучно прошептала она, не в силах перевести дух.
Почудилось ей, что перед нею стоит не живой бывший муж, а выходец с того света, пригрезившийся призрак-наважденье…
По-прежнему грузная, она горбилась, пытливо-старчески разглядывала его, отвечала односложно и безучастно.
«Чужая!» — шевельнулась у Андрея Иваныча горькая мысль, и он долго глядел вслед трясущейся прихрамывающей старухе…
