— Стар! А Пантелей Хромой не стар? А ведь тоже берданку свою зарядил. А я не стар?! Да большаков себе в начальство произвел! Большаки, они — во! Дело сробят… Скоро сам в большаки пойду с Мартьяном Алексеичем, как ты…
Андрей Иваныч будто просветлел весь.
Алдоха ровно и не приметил этого и с юным жаром продолжал:
— А Корней Косорукий? Кому бы, кажись, дома на печи сидеть, как не калешному?
Алдоха, казалось, хотел выговориться разом за всю свою молчаливую и суровую жизнь.
— А сейчас к отцу проводите… до Обора, — попросил Андрей Иваныч, когда старый пастух наконец умолк. — Не видался еще со стариком.
— Уехал он… Вот ужо вернется…
— Давно ли?
— Не, только-только.
— А куда, зачем?
— Важное поручение, — вмешался командир. — Пока секрет. Андрей Иваныч потер переносье.
— Нельзя ли мне верхом догнать? Страсть по старику соскучился. Я в этих местах довольно пошлялся, не заблужусь. Наперерез, напрямки махну… — он вопросительно посмотрел на командира.
— Попытайтесь, но будьте осторожны… белые разъезды…
И вот едет Финогеныч на ямщичьей паре — будто и взаправду почту везет; Заветный, драгоценный пакет вшит в полу облезлой дошки.
Радостно и мирно у него на сердце, как в тот далекий — далекий день, когда впервые плел он морду на берегу черноводного говорливого Обора. До краев переполнен старый ямщик гордостью, — важнейшее, первостепенное дело вершит он. Никогда, пожалуй, в жизни не выпадало такого на его долю. Даже тогда, когда старостой мир ставил… Да что там староста!
На прошлое оглядывается Иван Финогеныч будто невзначай — прощает своей злосчастной судьбе. Кажется, что она поворачивается к нему другим лицом, или нет… прорваны ее вражьи заслоны. Не дадут ему хорошие люди на старости лет осесть в горемычную нужду за великую его услугу… К самому командующему пакет!
И еще кажется ему — зря бежал он от людей на Обор и столько годов от них сторонился. Всю жизнь через ошибку свою загубил… И чугунки чурался зря. И на Андрееву дорогу своротить боялся: проторенная дедами манила… Урядник, на что уж скудный человек, и тот от старины рожу кривил… «Эх! Все зря…»
Будущее?.. Сейчас он погоняет коней — через хребты — навстречу этому будущему…
В ночь выпал в горах первый снег — поздний снег. Зима уже ярилась морозами, ждала его.
Иван Финогеныч переночевал в притрактовом обветшалом зимовье. Старинный дружок, бобыль Архип, напоил чайком… Наутро, накормив лошадей, Иван Финогеныч погнал дальше.
Дорога пошла косогором вниз. Направо и налево — стена сосен в белом наряде свежего пушистого снега. Нахохлились деревья — ровно бы заячьи ушанки по верхам натянули… Разбежались кони под гору.
— Эге-г-е-е! — кричит взбодренный сном и утренним морозом Финогеныч.
И длинные руки его вытягиваются парой вторых оглобель… Под косогором надо сворачивать с тракта налево, в низину. Мчат под гору сытые кони. Ветер гудит в ушах, треплет полы старой облезлой дошки…
— Стой! — рявкнуло сразу с обеих сторон.
Иван Финогеныч попридержал коней и оглянулся: по обочинам тракта два пеших солдата с винтовками через плечо… с желтыми полосками на штанах.
«Семеновские!.. Застава!»
Что есть силы хлестнул Финогеныч по кореннику. Мигом под бугром очутился — солдаты далеко позади, в полугоре.
«Как же Архип, старый черт, не упредил?.. Аль внове поставлены? — думает Финогеныч и хлеще припускает коней. — Где у них вся застава?»
Солдаты торопливо снимают с плеч винтовки, палят вслед. Но ему ли, старику, бояться стрела? Что смерть, два века не жить… но пакет, пакет командующему!
Хлещет Финогеныч по мокрым, дымящимся конским спинам, возок скачет по колдобинам, по кочкам, уйти бы скорее от тракта, вон к той лесной опушке… Высоко над головой поют резвые пули.
— Эх вы, стрелки! — насмехается Иван Финогеныч, но зорко следит, как бы не вылететь из прыгающего возка.
Вдруг зацепило колесом за пенек — опрокинуло! С силой выбросило его лицом в снег… Он вскочил, побежал, — не до коней сейчас, провозишься с перевернутым возком, с запутавшейся порванной упряжью.
Иван Финогеныч устремился к медностволым соснам. Туда, туда, — здесь должны быть свои… близко, близко!..
— Не видать лиходеям пакета, не видать, — будто сами по себе шепчут синие губы.
А сверху все палят по размашистой долгорукой мишени двое в коротких полушубках, — как два черных мураша на белой скатертке. Нет, они уже бегут!
Пуще припускает Финогеныч. «Ух и мороз!»
Долго вприпрыжку бежит он, по-зверьи выбрасывая вперед ноги-ходули. Но вот они стали подгибаться, занудило сломанное некогда ребро. Шапка слетела еще при падении с возка, мороз сбил в твердеющий колтун снег и пот на сивой голове, в сосульки подобрал капли пота на срезанном клине бороды…
Иван Финогеныч упал у оврага, за линией старых сосен. В ушах шумела горячая кровь, словно кто тяжело пыхтел за спиной, в голове стоял несусветный звон, грудь высоко и прерывисто вздымалась.
