— Кого-то продернули, уж не тебя ли, Сенюшка…
Пахарев собирался в школу, торопился встретить инспектора. Он посмотрел на карикатуру с предчувствием беды: молодой человек вожделенно обхватывал дородную девицу, под рисунком стишок:
Пахарев представил себе то смятение, которое «Подзатыльник» посеял в умах коллег.
…Когда Пахарев вошел в учительскую, то сразу почувствовал холод всеобщего отчуждения. Напряженное молчание, ничего больше. Шереметьева, которая всегда была подчеркнуто подобострастна, еле кивнула ему издали, взяла журнал и тут же вышла, хотя звонка на урок еще не было. Крытый Соломой подумал-подумал, прежде чем подать руку, но все-таки подал. Коко притворился, что не замечает Пахарева, и глядел в окно, хотя там ничего не происходило, был все тот же пейзаж: речка, деревня Заовражье. Он тщательно рассматривал их, точно это было уж так необходимо. Никто не встречался с Пахаревым глазами, и только Мария Андреевна демонстративно шумно поздоровалась с ним. И по тому, как она это сделала, Пахарев догадался, почему она это сделала, и ему стало страшно: «Они уже похоронили меня. По-видимому, они больше знают о моей судьбе, чем я сам. Не случайно трубят о приезде инспектора… Значит, все решено. Ну что ж…»
Человек так устроен, что не может совершенно одинаково ко всем относиться. К Шереметьевой он всегда относился с состраданием; поступок Марии Андреевны еще больше возвышал ее в его глазах; колебание Соломой Крытого было умилительно: все-таки в этом мягком и добром человеке благородство взяло верх над тревогой за свою судьбу. Ну а Коко был по-прежнему ему безразличен. Пахарев даже принудить себя не мог бы возыметь к нему гнева или недоброжелательства.
Пахарев прошел узнать к Андрею Иванычу, нет ли на подпись бумаг. Он прочитал в глазах делопроизводителя затаенный испуг. Бумаги выпали вдруг из рук делопроизводителя и разлетелись по полу. Андрей Иваныч что-то прошептал, ткнулся в плечо Пахареву и заплакал. Плач перешел в рыдание, Андрей Иваныч грохнулся на пол и забился. Пахарев позвал Марфушу, и они стали приводить Андрея Иваныча в сознание, терли виски нашатырем, поили водой.
— Он тоже психический, как и я, — сказала Марфуша. — Как услышал, что инспектор к нам приехал, так и заскучал. А тут эта картинка в газете про вас… учителя с рук на руки передавали да все ахали…
Марфуша ушла.
Пахарев уложил Андрея Иваныча на диван и стал ждать, когда тот придет в сознание. Потом пошел за водой в сторожку. Но в полуоткрытую дверь он увидел губернского инспектора и остановился. Инспектор резал колбасу, перед ним стояла кружка чаю, и он готовился завтракать по-походному, а Марфуша рассказывала ему, как всегда, все, что бы ни пришло в голову:
— Прежний зав, Иван Митрич, дай ему бог царство небесное, был больно добрый, бывало, некогда убрать классы, так мусор-то по углам расшвыряешь да под парты сгрудишь, и ничего, не беспокоишься. Он пройдет, хоть и заметит, даже виду не подаст. Хороший был начальник, таких днем с огнем поискать. А ведь этот, сатана, всю душу за соринку вымотает. Сам под парты лазит и платком, чистым платком, вытирает подоконники. Да зачем это, на подоконниках ведь не обедать, чтобы каждый день пыль стирать. Разве это больница? Беспокойный, зря беспокойный парень. Не знаю, как уж я с ним и уживаюсь. И учителя им недовольны… Бывалышко, когда хочет, тогда и идет на урок… А у этого все по звонку, ровно в солдатах али на вокзале… На вокзале без того нельзя, поезд не будет ждать, а ведь дети не поезд, подождут.
Пахарев вернулся в кабинет.
Вскоре Андрей Иваныч открыл глаза и горько усмехнулся:
— Как только прочитали газету про вас, и мне перестали отвечать на поклон…
В школе было тихо, даже ученики разговаривали шепотом. Инспектор рылся в протоколах в комнате Андрея Иваныча, потом ходил по классам. Никаких замечаний он не делал никому и вел себя так, точно был тут посторонним. Ничего не записывал. Так что ученики перестали его стесняться и вошли в свою колею.
И уж на лестнице в перемену слушали словоохотливую Марфушу:
— Неправдышный ревизор, — говорила она. — Уж я их хорошо знаю. Бывалышко, приедет ревизор, так в первую очередь кричит и на меня, и на учителей, и на зава. А после у зава два дня пьет, три дня опохмеляется. А уедет, так вскоре кто-нибудь с должности слетит. А этот у меня чайку попил, как странник али прохожий, и ничего не выпытал. И только чай похвалил: «Никогда, говорит, такого чаю не пил горячего, прямо из самовара. И такого звонкого голоса ни в одной школе не слыхал». — «Я, говорю, психическая». Посоветовал мне упражнять голос в безлюдном месте.
После уроков Пахарев приготовился к отчету, но инспектор об этом даже не заикнулся, а предложил прогуляться.
