— Нет, нет! Что тогда со мной станет? Ведь мои поручители не оппозиционеры. Притянуть к Иисусу в таком случае просто: ах, тебя рекомендовали защитники цекистов, перерожденцы, аппаратчики, и пошло, и пошло… Кишки на телефон!
— Успокойся, дуся. Ты — мелкая сошка. О тебе и не вспомнят. Таких вас много, тотчас присоединитесь к тем, кто на съезде одержит победу. Скажете: ошиблись по несознательности, покаетесь — и поверят. Кто не ошибается…
— А? Пожалуй, и так. Почем мне знать, за кем надо идти? Я человек маленький… но не низкий. А тут еще новая печаль: в укоме перемены, приехал новый секретарь… Знакомится, вызывает, и я бумажку получил. А идти боюсь. Какой он ориентации, я не знаю… И что я буду отвечать, тоже не знаю. Вдруг спросят: за кого ты? А я не знаю, вот тебе тут и крышка.
— Не ходи пока… Не суйся первым. Я сама все обстряпаю. А тебя сразу раскусят, пентюха.
Женя Светлов всерьез считал себя «барометром партии», а все еще ходил в «непосвященных». Он угадывал, что где-то собираются люди, рядом с ним, на одной улице, созревшие к восприятию самых сокровенных тайн политической борьбы, и решают вопросы в «мировом масштабе», но его к себе не подпускают. И он очень тяжко страдал. «Просвещенные», то есть те, которые ходили в конспиративный домик ссыльного анархиста Лохматого (домик этот слыл у «посвященных» «явочной квартирой»), держались очень солидно, никогда не усмехались, изъяснялись какими-то сакраментальными полунамеками, имели свой жаргон, состоящий из громких и сугубо революционных слов и понятий, и всех, кто к их кругу не принадлежал, презирали: «перерожденцы», «обюрократившиеся», «термидорианцы» и т. д. — лексика была богатой. Они держались крайне таинственно и осторожно, хотя никто их не преследовал — предсъездовская дискуссия проходила легально, Женька умирал от зависти к ним. Наслышавшись о необыкновенных подвигах в истории: о побегах из тюрем, о подкопах под царские палаты, о бомбах, которые бросались на виду у всех в высокопоставленных особ, о выстрелах в министров, он все будничное остро презирал и пристрастился к употреблению псевдореволюционных выражений, которые произносил кстати и некстати. Так что мастер Светлов говорил:
— Ты будешь Робеспьером, Женька, но только постарайся, чтобы тебе не срубили голову.
В этом щеголянии жаргоном Женька подражал Рубашкину, Рубашкин — Петеркину, а Петеркин кому-то из своих ленинградских политических наставников.
Когда приближалась пасха, один из самых торжественных праздников у православных, Женька потерял сон и аппетит от нетерпения поскорее совершить подвиг. Каждый раз комсомолия города в это время устраивала какую-нибудь антирелигиозную акцию. То разрушала где-нибудь часовню, то сжигала где-нибудь церковную ограду, а иногда переодевались в саваны и пугали богомольцев, идущих к заутрене. Иногда зажигали фейерверки на Оке, жгли солому и бросали ее на ветер, а на Большой Круче зажигали костры из смоляных бочек, стреляли из пугачей и пели безбожные отчаянные песни:
И каждый раз Женьке хотелось принять в этом участие, а его все еще не брали, был он только пионер. Но в этом году его можно переводить в комсомольцы, и он сбрасывал со счетов каждый день, приближавший его к этому счастливому моменту. Сейчас, сгорая от нетерпения испытать себя на серьезном деле, он решил попроситься сам и поймал Рубашкина на берегу Оки. Тот сидел на скамейке одиноко и читал брошюру.
Женька робко подошел к нему, притворившись, что наткнулся на него случайно.
— Здравствуй, Костик! — сказал он. — Что читаешь?
— Штудирую очередной программный документ о д н о г о и з н а ш и х.
Он показал Женьке обложку брошюры «Философия эпохи». От этих слов сердце Женьки захолонуло.
— Молодчик! Дай почитать?
— Тебе это противопоказано. Ты еще не достиг.
— Хоть страничку, хоть строчечку…
— О чем разговор! — строго сказал Рубашкин. — Нельзя — стало быть, нельзя. Партийная дисциплина превыше всего.
— Ну дай хоть взглянуть на буквы, одним глазком.
— Это другое дело. Взгляни.
Рубашкин показал ему открытую страничку. Женька прочитал залпом несколько строчек, они обожгли его: «Почти физически слышны шаги истории… Кончается глава, начинается другая…»
Рубашкин захлопнул книгу: слишком большая щедрость — давать такие книги читать всякому. Он сказал:
— Тут обоснована главная идея эпохи: необходимость абсолютного равенства… везде, во всем… А какой образ: «Для того чтобы узнать, о чем думает народ, надо приложить ухо к земле…» Вот сила… Лучше не скажешь…
— Нет, не скажешь лучше, Костик… Вот уж мирово.
Женька дрожал от обуявшего его пиетического восторга перед мудростью вершителей человеческих судеб в истории…
Кто-то находится в центре мировых событий, а Женькин удел — учить про равнобедренные треугольники и закон Архимеда — ужасная архаика!
— Где ты эти чудные книги берешь, Костик?
— Все там же, по секретному каналу, конечно, признаюсь конфиденциально…
