— Хорошо вы сказали… И ведь это педология, шут ее задави, как раздула влияние среды… Только и слышишь: мальчик не виноват, такова среда. Во всем она, видите ли, нас формирует, а мы глина… Где уж спрашивать с личности. И даже приучили к этому ребят. «Почему не выучил уроки?» — спрашиваю. «Обстоятельства не позволили… Не создали мне условий…» Это они прочно усвоили… И валят на среду, как старые салопницы: бес попутал.
Иван Васильевич засмеялся:
— Очень удобная штука — сваливать с больной головы на здоровую…
— Нельзя предъявлять человеку даже элементарных требований, если не принимать его как ответственную и свободную в своих стремлениях личность. Не с себя привыкли спрашивать, а с других. И в лени, и в преступлениях, и в разгильдяйстве, видишь ли, виноваты воспитатели. Я выгнал, товарищ Елкин, педолога.
— Этого я от вас, Пахарев, якобы не слышал… — Елкин поморщился и горько прибавил: — Педология еще не отменена, хотя глупость ее всем очевидна. А вы уже забежали вперед. А это ведь тоже рискованно — забегать вперед своего начальства…
— Я не избегаю ответственности…
— Ну-ну! Валяйте вовсю дальше. Третьего лица между нами нет. «Прорабатывать некому». Я сам на распутье. Вот проводим в жизнь эти новомодные методы, а я не убежден, нужно ли это. А что делать? Есть инстанции повыше.
Они сели на скамейку и стали глядеть на реку, но думал каждый про свое.
— Это про тебя в «Подзатыльнике»-то? — спросил вдруг Елкин.
— Я думаю, про меня…
— Вот и карикатуры стали писать. Значит, кому-то не угодил. Уж эта уездная склока…
— Я хотел бы знать ваше мнение о нашей работе.
— Мнение? Его обязательно узнаешь потом…
Он поднялся и распростился с Пахаревым…
— Люда, ты ничего не слышала?
— А про что?
— Все про то же. Про заваруху эту, пропади она пропадом: расколы… платформы… уклоны… Опять будет всему перетряска… Я дрожу.
— Вижу. — Людмила Львовна расхохоталась: — А тебе-то что?
— Как что? Я — кандидат партии. И в случае чего — так шуганут…
— Экая фря… Никто тебя пальцем не тронет. Кандидат — фигура пешечного значения. Все знают, что ты никогда никакой роли не играл и играть не способен. Ты — примкнувший, да еще недотепа.
— Все-таки страшно. А вдруг те, крикуны, верх возьмут, за которых твой Петеркин…
— Переметнешься. Не впервой.
— А как не поверят? Спросят: кто тебя на работу ставил, не мы же?
— Поверят. Все знают, что ты всегда не по убеждению на стороне тех, кто в данный момент у власти. Как все, впрочем, аморфные люди, серые, бесталанные.
— Не называй меня серым и бесталанным, а то я обижусь. Я учителем гимназии был, это не фунт изюму. На картузе носил кокарду министерства просвещения… В мундире ходил, удостоился самого Константина Петровича Победоносцева видеть. А кончил классическую гимназию… Латынь и греческий знаю… Нас в городе только двое таких-то — я да покойник Афонский…
— Обижайся не обижайся, а никто не назовет тебя оригинальным, или смелым, или энергичным, или умным. Ты из тех, кто плетется в хвосте ярких и сильных людей, окружает их, служит им материалом для манипуляций. Каждому свое. Я тебе совет дам. Сейчас, когда много разговоров про эту оппозицию и начались даже дискуссии, не ввязывайся ты в драку, не лезь на трибуну, не говори ничего… Потому что, когда все выяснится, устоится и определится, чей верх, тогда начнут припоминать. А ты — промолчал, и тебе, стало быть, можно будет выбирать любую позицию. Перед Четырнадцатым съездом, на котором, как уверяет Петеркин, его крыло возьмет верх, тебе всего лучше на это время вообще стушеваться. Улепетнуть бы, например, в служебную командировку. Или что-нибудь в этом духе. И вернуться после съезда, когда все будет ясно как на ладошке… А я за это время прозондирую почву. Уж меня-то не проведет ни та, ни другая сторона. Прошла и огни, и воды, и у черта в зубах была, сам знаешь.
— Тебе бы только дипломатом быть, Людмилка, вон как Коллонтай… баба, а с королями балясы точит, да еще их, буржуев, здорово объегоривает…
— Мужчины хорошо знают, что на этом поприще с нами конкурировать опасно, и нас не допускают на выстрел к подобным государственным делам. Приходится нам на политику влиять, сидя в своих квартирах. Словом, я приму все меры, чтобы ты не был замешан ни в каких фракциях, ни в каких уклонах. Я сама все выслежу и разузнаю. Я уже приглашена Петеркиным на одно их тайное сборище, на котором приехавший из области Аноним будет делать инструкционный доклад. У наших политиков ведь прирожденная страсть к игре в нелегальность. Традиция вековая. Да, бишь, со мной навязалась Шереметьева… Бедняжка, она вся так и сияет: «Новые коммунисты будут полегче прежних». Тоже заговорила графская душонка.
— Как бы не втянула ты меня в скверную историю, Людка. Я собираюсь оформляться всерьез, кандидатство мне осточертело, а тут эта проклятая оппозиция, черт ее дери. Вот не ко времени.
— А вдруг она и выиграет на съезде, — серьезно произнесла жена, лукаво морщась.
Арион Борисыч съежился весь от ужаса.
