— Аттестаты готовы? — спросила она сухо.
— Будут готовы. Через час несу списки Андрею Иванычу.
— После выпускного вечера тотчас же еду в губоно. Вызывает Елкин. Я знаю, чем он будет меня искушать… Никогда не любила административную работу… Пускай поищут зава уоно у себя там, в Нижнем. О штате с ним договорюсь. Надо его обновлять. Таких, как Коко и Шереметьева, держать в качестве воспитателей мыслимо было бы только в Миргороде.
— Сколько впереди работы… Океан… Вот ты говоришь — такие типы только возможны в Миргороде… Не будем самообольщаться. Черты Миргорода и здесь пока встречаются на каждом шагу… Моя хозяйка верит, что существуют легкие и тяжелые дни, в полнолуние надо выходить во двор и плевать через левое плечо, чтобы избавиться от дурного глаза, она сама называет случаи, когда не сделавшие этого домохозяйки превращались в свиней. Над двором у ней положены ветви крест-накрест, перемести их — и случится неминуемая беда. На пороге у нас вбита подкова от злого духа… Шнурок, свитый из шерсти козла, надетый на шею, предохраняет тетю Симу от трясовицы, от пухлей и прочих болезней. Я сам слышал от баб, что к ним приходила смерть, но они отогнали ее крещенской водой. Засучивай рукава, Маруся… Работы невпроворот… Работа! Работа! Работа!
— Как это хорошо… Без работы человек не человек. И вся культура находится в прямой зависимости от работы… А на лице бездельника всегда отпечаток пошлости и недовольства.
— Вот это самое деревянное здание мы летом убираем и на его месте строим каменное. Будет у нас два здания. Увеличиваем прием учеников… Оснащаем кабинеты… расширяем сад, спортплощадку… Словом, мне все лето придется крутиться. — Он поднялся и сказал: — А может быть, ты возьмешь бразды правления? Елкин мне ничего не писал… А вот в укоме намекали…
— Я не честолюбива. Да и тебе не надо это… Нет выше роли, как роль воспитателя, он имеет дело с самым драгоценным материалом — с человеческой натурой…
— Мы еще поговорим об этом…
— Нет, никуда я не пойду из школы… Это навсегда…
Когда Пахарев вышел, то увидел у выхода Коко. Коко подобострастно засеменил сбоку и затараторил:
— Я сейчас с улицы. Весь город ликует. Вы всегда, Семен Иваныч, были в авангарде масс. Когда мне ваши недруги, а у вас их много, начинают шептать: «Он зажимщик, он оппортунист», я, знаете ли, сжимаю кулаки, показываю им дулю и отвечаю: «Уходи от меня к свиньям собачьим». Даю руку на отсечение, это без всякой хохмы. Как изволите видеть, я всегда, Семен Иваныч, был на страже… И мировой революции, и вообще. И я всегда из них вышибу стервячий дух. Потеха, честное слово. «Слыхал ли, — говорит Бабай, — Пахареву дали по шапке». — «Заткнись, старый пес, отвечаю, заткнись, а то получишь от меня по кумполу». Уж поверьте мне!..
Пахарев не оборачивался в его сторону и никак на это не реагировал. А когда вошел в главное здание школы, где был его кабинет и учительская, сразу заметил общее приподнятое настроение у всех и, потирая руки от удовольствия, сказал:
— Ну сейчас нам, друзья, полегче будет… Гора с плеч.
Его окружили, и каждому хотелось встать поближе.
Холодея от страха, Шереметьева заметила, что он не встречался с ней глазами и избегал становиться рядом. Как все очень нервные и впечатлительные люди, она угадывала в этом дурной знак и страшно беспокоилась. Притом же, к ужасу своему, она заметила, как Манечка порывалась ему что-то сказать. Вдруг как молния ее пронзила мысль: а вдруг коллеги ее выдадут? Это была бы непоправимая беда.
Делопроизводитель вышел с бумагами, и Пахарев стал подписывать их на подоконнике.
Вся краснея от смущения, Манечка приблизилась к нему и стала что-то шептать ему на ухо.
«А мы думали… и даже решили отмежеваться», — не услышала Шереметьева, а угадала по губам Манечки.
«Она наивна, как ребенок, и уже исповедуется, — подумала Шереметьева, — к тому же вполне искренно и доверчиво. Ах, зачем я заварила эту кашу и даже втянула в это дело младенцев…»
Холод пополз по ее спине.
Когда Пахарев ушел к делопроизводителю, то туда же пошла и Ольга Васильевна, стараясь избегать взгляда Шереметьевой. Она вышла через несколько минут и, уставя в пол глаза, прошла по учительской до выхода, забыв даже проститься со всеми.
Пахарев отправился наверх. Шереметьева юркнула за ним, догнала его на лестнице и, запыхавшись, сказала:
— Я не знаю, что там случилось в административных верхах, Семен Иваныч, но, движимая чувством гражданского долга и моральной ответственности, хочу предупредить вас…
Пахарев склонил голову и приготовился слушать.
— Против вас в нашем учительском коллективе плетется интрига, о которой вы и представления не имеете…
— Нет, представьте, имею, — сказал он улыбаясь.
— Манечка информировала вас неправильно…
— Манечка ни о ком не говорила, она говорила только о себе… У ней еще есть совесть…
Она проглотила слюну, прокашлялась и продолжала охрипшим от волнения голосом:
— Я могу вам все открыть… Все как на духу.
Она вынула из сумочки бумагу и развернула ее перед глазами Пахарева:
— Вот, собирали подписи против вас. Я могу перечислить всех, кто…
