— Она переведена на техническую работу. У ней не ладится с преподаванием… Она не любит детей, а это значит, что и они любить не смогут. Педагогика как наука кажется всем очень простой, ведь правила воспитания — самые первые правила, с которыми человек сталкивается в своей жизни… И все думают, что это просто, как есть, спать… И все ошибаются… Самое близкое — самое трудное для уяснения… Это так же неожиданно, как измена друзей.
— Вот и я почти в таком же положении. Кланялись мне, заискивали, когда была женой Ариона. И мне казалось, что все ко мне добры, а как только его уволили, сразу стала нигде не нужна… На улице завидят — переходят на другую сторону. Мастакова, которая служила мне как собака, так она теперь притворяется, будто со мной никогда и не была знакома. Я сперва у ней хотела уроки попросить… Куда там! Даже не здоровается… «Я не дружусь с «бывшими». А ведь сама — «бывшая», хлеще меня. Начальница царской гимназии. Я буду делать все, что надо, для детей… своих-то нету… так…
— Я посоветуюсь с педсоветом.
— Неопределенно…
— Есть много «но»…
— Значит, вы мне по-прежнему не доверяете, не верите. Это мне больнее всего. Эх, Семен Иваныч, мосты сожжены. Рубикон перейден.
— Хорошо это. Очень хорошо, что наконец проснулась жажда к полезной работе.
— Проснулась! Я всегда об этом мечтала. Но меня обрекали на иную роль… Такова была мораль и всех моих подруг. Так жили и не видели другой жизни. Но ведь не надо читать Жорж Занд, чтобы знать, что работа для женщины — и свобода, и смысл, и половина счастья. Она, работа, сделала человека человеком. Видите, я запомнила ваши слова. Я слышала Блока, он говорил то же: священный труд воспитывает ум и наше сердце. А уж Блоку я больше всего верю. А вы знаете ли, что Габричевский из командировки не приедет?
— Это я знаю, и притом очень хорошо.
— И фамилия его другая.
— Догадываюсь. Каиново племя. Все время рыскают в поисках своего места и не находят. От себя никуда не уйдешь. Посеял плевелы — не жди хлеба.
— Представьте, мы с ним с раннего детства связаны. Еще наши отцы были закадычными друзьями, а наши поместья были рядом. Я считалась его невестой и готовилась к браку. А тут — Октябрь, война, мировая суматоха, все смешалось — кони, люди… Ощущение сейчас такое, точно, прожила я тысячу лет. Я еще не старая, а сколько повидала и испытала всего. Паническое бегство белых за границу. Подлость, предательство, кровь, низость интриг… Знавала похотливых и бездарных князей, тщеславных и глупых министров. Напыщенную фразеологию фальшивых патриотов. Ходульную величавость, спаянную воедино с чванством. И полное бездушие, полное! Отец с матерью утонули у меня на глазах в Одессе при трагической эвакуации. Сестра ушла на панель. А положение какое?.. Даже некому было отдаться. Одичание, грязь, нищета. Да, несчастье — великий учитель и уроки его жестоки. — Она явно заволновалась и остановила себя. — Все-таки именно Арион спас меня от голодной смерти. Умные из нашего брата умирали от голода, от вшей, а дураки приспосабливались. Советская власть так ценила и так хваталась за сочувствующих. А в такой спешке, в схватке с врагом и не всегда отличишь мишуру от золота. И на чем Арион выехал? На обыкновенных доносах. А на кого? На своих же сослуживцев. Грубое приспособленчество у него доходило до исступленного изуверства. Будет ли когда-нибудь это понято и описано, как эксплуатировали революцию в своих выгодах самые презренные ублюдки? Не поверят, но об этом я знаю твердо. Ведь он изо всех сил старался вытеснить из памяти своей всякое воспоминание о прошлой жизни и на этом, по-моему, свихнулся. Он таким же был при царизме. Школа Победоносцева и Дмитрия Толстого. Ведь до чего дошел: выбросил все книги, которые содержали букву ять и твердый знак. «Это — реликвия старого режима», — говорил он. Сжег всю библиотеку от Гомера до Льва Толстого, которая попала к нему от местных помещиков. Библиотека эта могла бы быть гордостью области, а он сжег без сожаленья. И не держал в доме ничего, кроме тощих брошюр, написанных варварским языком этих современных доморощенных экстремистов от педагогики. Он не решался читать Пушкина — все-таки дворянин, Лермонтова просто ненавидел — ведь он с царскими погонами. И читал только Демьяна Бедного.
— Как же вы с ним сошлись?
— Я у него еще в гимназии училась, в частной гимназии Нижнего мадам Геркен… Я училась там год — до института. И хорошо знаю его навыки, и повадки, и характер. Он от природы незлой, он просто, как бы сказать, слабоумный, что ли. Всех умных и порядочных учителей тошнило от этих глупых брошюр, а он старательно пересказывал, как якобы самый первосортный марксизм… Он не злой, Арион, но своенравный — ужас!
— И вы с ним справлялись?
— Самая глупая женщина может сладить с самым умным мужчиной. Но со слабоумным, разумеется, сладит лишь самая умная.
— И ведь многие дельные учителя верили в его искренность и ум, цитировали его речи, новаторскими называли его педагогические бредни.
