Со скрытым волнением Пахарев прошел в обществоведческий кабинет и демонстративно встал подле стола перед пустующей аудиторией. Ученики торопливо вбегали в дверь и на глазах у него молча и суетливо рассаживались.
Рубашкин, который всегда читал на уроках о путешествиях в далекие страны, продолжал читать книгу.
Андрей Богородский шепнул товарищам:
— Сейчас начнется обедня: тот сказал, этот сказал, а сам ничего не скажет, — и вдруг ироническую улыбку согнал с губ, полез в парту, взял тетрадку и начал быстро записывать.
Тоня, сидящая в первом ряду, положила голову на руки, да так и застыла. Карие ее глаза, полные умной кротости, лучились. Щеки пылали румянцем. Иногда чуть-чуть вздрагивали кончики ее черных кос.
Пахарев объяснял порок предвзятости при рассмотрении вещей и явлений.
— Портрет может быть в профиль и верным, но кто знает, нет ли шрама на другой щеке и косоглазия в другом глазу. Жизнь называют бурным океаном. Но счастлив, кто плывет с компасом. А это есть дело воспитания и образования…
Никто не заметил звонка. Малыши уже толпились у дверей и заглядывали в класс. И только после этого Пахарев остановился. Он удивленно поглядел на них, потом на часы и приветливо улыбнулся. Пора кончать. Он подался к двери, и кольцо учеников двинулось вместе с ним.
Пахарева останавливали на лестницах, в коридоре, перед дверями в учительскую, спрашивали что приходило в голову: какая профессия самая хорошая, имеет ли пространство границы, а мир начало, можно ли комсомолке носить косы, разрешается ли любить ученицу, если она еще не окончила школу, кто самый великий человек нашего времени, способна ли женщина быть политическим вождем.
«Драгоценный фонд нашего времени, — думал он, придя в учительскую, — но как он бережется и содержится — срам! Этот американец Дьюи, которым теперь бредят, говорит, что надо организовать всю педагогическую работу вокруг деятельности ребенка. Наш Ушинский раньше об этом учил. Да вот вопрос: прежде всего надо наладить самую элементарную дисциплину».
Он прекрасно понимал, что его приезд вызвал в школе оживление. Малыши, прослыша о новом учителе, подняли вой в классе, они захотели, чтобы он преподавал и у них. Старшая группа всех раньше, впрочем, проявила своеволие. Евгении Георгиевне заявлено было, чтобы она не являлась в класс. Ее урок отводился на подготовку к математике.
Иван Дмитриевич, убитый, хватался за голову и в лихорадочной нерешительности повторял:
— Шабаш. Я уже подал заявление. И вот терпеливо жду. Целую неделю мучают меня знакомые расспросами: почему я это сделал? Довольно! Довольно! Не ждать же того момента, когда столкнут меня с лестницы. Внедрение этих прогрессивных методов не по мне.
На докучливые увещевания учителей он отвечал, махая руками:
— Сыт по горло. Пусть поработают молодые.
Учителя ходили сбитые с толку, встревоженные и молчаливые. И если надо было что-нибудь предпринять или выяснить, то обращались к Пахареву.
— Это же не мое дело, — отвечал тот с искренним удивлением. — У нас есть директор.
Однажды он был вызван в уоно.
— Как дела? — глядя в угол, мрачно буркнул Арион Борисыч.
Пахарев пожал плечами:
— У нас, признаться, не учатся, а больше митингуют…
— Экая диковина, — оборвал его Арион Борисыч. — Допустим. А кто ее развел в школе, эту митинговщину? Ты мне не втирай очки. Мутишь там, винтишь, в мутной воде рыбу ловишь, а потом хвост на спину — и в кусты. Нет, брат, шалишь, не спрячешься. Негоже, брат… вовсе дрянь. Ты наблудил, а я расхлебывай. Учителя воют, директор хнычет, уборщица голосит, одни ученики гоголем, грудь нараспашку, язык на плечо. Радехоньки: промежду учителей, видите ли, раздор вышел… Ну, достижение. Умора.
Арион Борисыч бросил на Пахарева с самодовольной несдержанностью свой строжайший взгляд.
— При чем тут я? — ответил Пахарев, подавляя в себе вспышку гнева. — При чем тут я?
— Не финти, брат. До тебя было все спокойнее. А теперь, слышь, только и разговору про то, кто лучше, Есенин или Маяковский…
— Запретить думать и спорить никто не сможет, нужно только пытливость детей направить в надлежащее русло…
Он бросил перед Пахаревым на стол мятый лист бумаги, на котором были подписи учащихся под заявлением в уоно, чтобы убрали нескольких учителей, в первую очередь Афонского, а директором назначили Пахарева.
Бумага была принесена целой делегацией, и уоно заподозрило нового учителя в демагогии. Обида вывела Пахарева из равновесия. Он воскликнул:
— Уверяю вас, это они сами выдумали, огольцы. Не представляю, как я буду глядеть в глаза своим товарищам по работе.
— Думаю крепко и я по этому поводу, — ответил инспектор. — Во всяком случае, приходится констатировать: дать по шапке директору необходимо. Песенка Ивана Дмитриевича так и так спета. Стар, робок и притом же идеологически, не подкован. Выдвиженец, а не достиг. Да, необходимо настойчиво продолжать работу по укреплению кадров. Вот так, и только так. Иди, да не мути, а я подумаю…
И погрозил Пахареву пальцем.
