В этот же день ученики седьмой группы прогнали с урока химии Ивана Митрофаныча. Он служил когда-то фармацевтом, но был уволен из аптеки, как гласила бумага, «за скотское состояние во время исполнения служебных обязанностей». И в самом деле, во время этого «состояния» он перепутал лекарства: касторку, предназначенную для одного, дал другому и велел растирать ею руку, а растирание велел выпить старухе.
А в школе, за неимением людей, и ему были рады. Иван Митрофаныч, имевший дело с микстурами, изъявил желание преподавать химию. Вернее, он не преподавал ее, а диктовал ученикам химические формулы из записной карманной книжки, которая лежала вместе с нюхательным табаком. Поэтому всякий раз, как только он вынимал ее и встряхивал на ладони, ученики на передних партах начинали чихать. Остальные подражали им, и весь класс чихал в течение получаса, оттесняя на конец урока скучные занятия химией. Иван Митрофаныч стал потом осторожнее и отряхивал записную книжку у дверей, при входе в класс, но все равно, как только ученики, бывало, книгу его увидят, начинается неистовое чихание.
— Полноте, — скажет учитель, — я и табак-то дома оставил.
— Иван Митрофаныч, — отвечают хором, — это условный рефлекс Павлова. Ничего не попишешь. Так вот и тянет чихать, как только вас увидим.
— Ну ладно, чихайте на здоровье.
Так и укоренилось за химией название «Урок чихания».
Приборы, за неимением химических препаратов, никогда не были в деле и валялись вместе с пивными бутылками на погребе. Химия, как говорил Иван Митрофаныч, изучалась «абстрактным путем». Но Иван Митрофаныч самообольщался. И «абстрактным путем» она не изучалась. Когда он диктовал свои формулы, ученики писали сочинения по русскому языку, рисовали, делая вид, что записывают его урок. Собственно говори, ученикам известна была по химии только одна формула: H2O, и то узнана из песенки: «Сапоги мои тово… пропускают аш два о».
Иван Митрофаныч боялся проверять учеников и был доволен тем, что они терпят его в течение сорока минут. Один раз он подумал было спросить их, подстрекаемый директором, и робко сказал:
— Я хотел бы узнать, усвоено ли кое-что из моих формул?
Тут поднялся Рубашкин с задней парты и ответил:
— Иван Митрофаныч, вы в нашей честности сомневаетесь?
— Нет, что вы, боже упаси, — пролепетал он, растерявшись, — как можно.
И больше не пытался проверять знания учеников.
Между учителем и учениками установилось неписаное соглашение — не трогать друг дружку.
Учитель вполне довольствовался своим положением: ученики не поднимали против него скандалов на школьном совете, не писали про него в стенную газету и тем самым не лишали его заработка. Но с появлением Пахарева и его положение радикально пошатнулось.
Однажды Иван Митрофанович застал свой класс сильно возбужденным. Все сгрудились на задних партах возле Рубашкина и Богородского и страстно спорили. Химик ходил по классу тихим шагом и кашлял. Но никто не замечал его.
— Вы извините нас, — сказал Рубашкин, увидя его, когда прозвучал звонок, — мы вам здесь немного помешали. Тема была уж очень жгучая, про Муссолини.
— Ничего, — ответил учитель, — а я здесь отдохнул немного.
Но это очень опечалило его.
В другой раз просто приставили парту к двери, и он не мог войти в класс. Он ходил по коридору все сорок минут, боясь попасться на глаза директору, и только со звонком вернулся в учительскую. Потом ушел домой и больше в школу не возвращался.
В этот же день определилась дальнейшая судьба и Евстафия Евтихиевича.
Войдя в класс, он застал, сверх обыкновения, образцовый порядок. Ученики сидели тихо на партах. Рубашкин находился за столом учителя. Евстафий Евтихиевич подошел к столу, внутренне радуясь. Но Рубашкин сказал ему серьезно:
— Сегодня вашего урока не будет, Евстафий Евтихиевич, у нас важное собрание. Можете идти. Группа обсуждает вопрос, следует ли дальше учиться у вас. Я выбран председателем, но это вовсе не значит, что я против вас… Я на стороне коллективных интересов.
— Это что же такое, — опешив, сказал учитель робко. — Самоуправство?
Он стоял посередине класса, не решаясь приблизиться к столу. И вдруг решил поперечить ученикам:
— Я прошу вас на место, — сказал он Рубашкину срывающимся голосом, краснея и выпрямляясь.
Он приблизился к нему на шаг и положил на кончик стола свою книгу. Рубашкин продолжал говорить, не обращая внимания на учителя. Он говорил о том, что, если уоно не уважит просьбу учеников, следует ехать в губоно. Когда учитель сказал: «Прошу вас на место», Рубашкин обернулся и, как это отделываются от назойливого человека, который надоест до смерти, сказал запальчиво:
— Ах, погодите вы тут, Евстафий Евтихиевич. Неужели вы не понимаете, что вы смешны. Просто смешны и неуместны.
— Как вы смеете! — вскрикнул тот, сам удивляясь своей прыти. — Я — учитель.
— Оставьте, какой вы учитель. — Рубашкин повысил свой голос. — Вы просто человек, получающий жалованье. Кто вас слушает, кто вас уважает? Предмета вы не знаете. Из года в год рассказываете про пирамиды да про Трою.
