Так и было и сегодня. Пятиугольное пространство храма заполняла бедно, но опрятно одетая толпа коленопреклонённых тружеников поля. Мужчины, женщины, подростки. Они, тихо шепча, внимали молитве жрецов, стоявших на возвышении у статуи Каинен. В глазницах мраморного Бога светились алмазы, с каждым словом загораясь всё ярче.
Эли заняла своё место в ряду других ксэттум, Геррерту же надлежало встать у ниши восточного алтаря, чтобы не осквернять своего моления обществом неблагородных. Опустившись на одно колено, он присоединился к ритуальному шёпоту.
Reya! Reya! Ouriseh Reya!
Limea iri`eme deno!
Kaya! Kaya! Ouriseh Kaya!
Limea iri`eme deno!
Litu Kainen! Litu Lime-Kaedir!*
*Заря! Заря! Священная Заря!
Освети наш путь!
Солнце! Солнце! Священное Солнце!
Освети наш путь!
Славься Каинен! Славься Светоносный!
Пять раз прозвучали святые слова, после чего старший жрец вскинул руки в широких рукавах. Сверкнул Ivey, отражаясь в алмазных очах Светлого Бога, и благостное чувство лёгкости и силы наполнило тела смиренных. Ортуму не требовалось вслух произносить заклятие «Siet», чтобы даровать его от имени Бога. Теперь, поднимаясь с колен, селяне с уверенностью готовились вновь предаться трудам земли и моря, веря в том, что за тяжести жизни их возблагодарят вечным блаженством в Чертогах.
Ритуал завершился, но Шейрон не намеревался возвращаться в палату, ведь ещё вчера они с Эли договорились вместе встретить восход солнца над морем. Покинув молельню, они вышли на ровную каменистую площадку бринадальской скалы, на которой располагался храм с прилегающим к нему маленьким садом, лекарским домом и трапезной.
Там они и устроились, присев на постеленный Шейроном поверх травы шерстяной плащ, и как раз вовремя — уже начинало светать. Предрассветная серость постепенно рассеивалась, уступая место сирени и лазури. Алое око солнца поднималось из безбрежной пучины Исамонд, лучи его прорезали волны и окрашивали мутные облака в бледно-розовый цвет.
— Это чудесно, — едва слышно произнесла жрица, она дрожала, замерзая в своём лёгком одеянии. Заметив это, Шейрон обнял её, даруя часть собственного тепла, девушка вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот сама крепче прижалась к орхэту.
В этот миг разделяющая их пропасть сословных законов, жреческих обетов и рыцарских клятв сомкнулась, оставив лишь тонкую трещинку, но ни он, ни она, так и не решились переступить через неё.
«Желания, что конь, держать в узде их нужно!» — прочёл когда-то Геррерт в одной умной книге, автор которой, по всей видимости, пытался дополнить слова Светоносного, произнесённые тем в назидание своим первым служителям. Представший перед смертными в божественном обличии, Каинен объявил: sa geana va-inin*. И прав ведь был Светлый Бог, верно узрел он корень всех человеческих бед в неуёмной жажде мирских удовольствий! Однако даже воля Tere vo Lime не могла переломить людской сущности, на это способны были лишь сами люди.
Искушение довлело над Геррертом, но он заставил себя противиться ему, памятуя, что костёр чувственности, кипящий в его душе, горит пламенем Бездны. Рыцарь преодолел влечение страсти, но так и не заставил себя разжать объятий.
*Не возжелай большего (ST).
Крохотная Эли, совсем ещё дитя, сжавшись в дрожащий комок, позволила сильным рукам рыцаря обхватить себя, надёжно укрывшись за ними от мира с его тревогами и печалями.
Никогда в жизни она не чувствовала себя столь защищённой и счастливой, как в эти мгновения, и ей хотелось, чтобы они длились вечно. Эли желала сбросить с себя оковы долга, забыть о данных клятвах и раствориться, соединившись воедино с молодым рыцарем из Бринадаля. Прошла холодная дрожь, уступив место неясному, но сладкому чувству.
— Ты согрелась? — сложно представить каких трудов стоило Геррерту заставить себя произнести эти разбившие идиллию слова!
— Да, фаир Шейрон… — её лицо залила краска, и она стыдливо отвела глаза.
Геррерт встал и помог подняться девушке, стараясь не смотреть на Эли, он принялся разминать затёкшие от долгого сидения конечности, а она стояла рядом, и нервно теребила алую ткань накидки.
Возвращаясь в храм, они неожиданно услышали конское ржание и отчётливый топот копыт, по всей видимости, некий путник спешил в святую обитель. Завидев их, всадник остановился, он был уже не молод, в ореховых волосах отчётливо виднелась седина, но крепкая фигура и величественная осанка вкупе с выражением крайнего самодовольства на благородном лице, выдавали в нём рыцаря, да не просто какого-нибудь, а очень даже хорошо знакомого Геррерту.
— Фаир Бертил! — радостно воскликнул он, приветственно взмахнув рукой.
— Фаир Шейрон! — отозвался пожилой воин, направляя коня шагом. — А я слышал, что ты лежишь при смерти после боя с Мотыльком.
Напоминание о Джарво отозвалось ноющей болью в черепе, но орхэт не обратил на неё внимания.
— Слухи. Как видите я жив и здравствую, а всё благодаря… кстати, позвольте представить вам: ксэттум Эли — моя спасительница!
