— Нет. Не американец, а немец. Ну, вернее, австриец… К чему ты это вообще?! По-твоему, если книгу написал американец, значит, это непременно какая-нибудь ерунда?! Ты непробиваема! Вся твоя жизнь — один сплошной стереотип!
Рьяно пытаясь донести до супруги свою точку зрения, Юрий уже почти кричал от переполнявших его эмоций, но, подняв взгляд на жену, вдруг совершенно смешался: смотря прямо на него, Ольга широко и весело улыбалась всеми мышцами разрумянившегося лица. Не понимая почти ничего из того, что говорил муж, и в то же самое время видя, как предельно серьезно, настойчиво и пылко он тщетно пытается ей что-то растолковать, она вдруг испытала неконтролируемый прилив смеха, так что вот-вот уже готова была прыснуть самым задорным хохотом.
При взгляде на супругу Юрий вконец оторопел, словно сверху на него вылили ушат холодной воды. Внезапно ясное сознание того, что жена не только совершенно не понимает, но и не хочет его понимать, что все так волнующие его мысли и переживания для нее не имеют ни малейшего значения, а приводимые им доводы просто наталкиваюся на ее автоматические отрицания, в момент отрезвило его. Несколько секунд он молча отрешенно глядел на супругу, а затем, медленно опустив плечи и голову, еще некоторое время тупо пялился вниз, в пол.
— Оля, ну так же невозможно, — наконец проговорил Юрий, подняв на жену потерянный отчаянно-бессильный взгляд. — Ты меня совсем не слышишь. Даже не пытаешься услышать.
— Пойдем есть. Наверняка уже все остыло, — подходя к двери, сказала Ольга, но не успела она еще договорить, как из коридора послышался отчетливый топот быстрых детских ног.
Следуя за женой на кухню, Юрий по пути заглянул в зал: Саша сидела возле телевизора, но по ее неестественной напряженной позе, по предельно сосредоточенному лицу было ясно, что она только-только вбежала и пытается сделать вид, что не переставала смотреть мультики. Поняв, что дочка могла слышать из коридора все, о чем он так громко говорил с женой, Юрий ощутил сильнейшую досаду на себя за свою неосторожность: чувство вины сдавило ему грудь, и тут же в ответ на возникший эмоциональный дискомфорт подсознание услужливо предоставило ему удобный объект для вымещения напряжения.
— Долбаные советские дома, — пройдя на кухню, раздраженно проговорил Юрий. — Шестьдесят квадратных метров — и это называется трехкомнатная квартира?
— Радуйся. Люди в однокомнатных с детьми живут. А иногда еще и с родителями.
— Хах. Да знаю я, — поняв истоки своей внезапной озлобленности, рассмеялся Юрий. — Я злюсь на наши советские квартиры, потому что иначе мне пришлось бы злиться на Сашу за то, что она подслушивала, или на самого себя за то, что говорил громко, не подумав, что она может все слышать. На дочку я не могу злиться: ее любопытство к нашему разговору вполне естественно, и мне следовало бы предвидеть это; злиться же на себя тяжело, и потому злюсь на квартиру.
С того момента, как Полина узнала о беременности любовницы мужа, прошло два месяца, и все это время она продолжала жить дома, куда Завязин почти перестал приезжать. Он появлялся раз или два в неделю, ночевал и того реже, приходя, как правило, лишь затем, чтобы взять какие-нибудь свои вещи. Супруги общались, но общались предельно осторожно, даже настороженно: все обстоятельства жизни мужа на стороне стали теперь известны Полине, и положение было мучительно для обоих.
Гложимый чувством вины перед женой, Завязин старательно оттягивал момент, когда надо будет поставить ее перед необходимостью освободить квартиру. Фактически проживая теперь у любовницы, он всеми силами сдерживал ее негодование постоянными уверениями, что организует переезд сразу же после родов, пока она будет находиться в родильном отделении, так что младенец и дня не проведет на съемной квартире. С супругой же вовсе не касался этого вопроса: несмотря на то, что срок, определенный Любе акушером, уже прошел и роды ожидались со дня на день, он не желал выходить на мучительные объяснения столь долго, сколько это только было возможно.
Со своей стороны, и Полина избегала любых разговоров о будущем своем положении. Впереди ее ждала одна сплошная неопределенность, предвещавшая целый шквал проблем, и самое ужасное заключалось в том, что ей вскоре суждено было остаться без единого близкого человека рядом. Разверзнувшаяся перед Полиной перспектива до того страшила ее, что она была не в состоянии даже подумать о будущем, не говоря уже о том, чтобы в какой-либо мере приблизить его. Самостоятельно сделать шаг навстречу жуткому одиночеству, съехав с квартиры или хотя бы просто инициировав разговор с супругом, было для нее абсолютно невозможно. Сердце ее сжималось в тревоге, стоило только Завязину появиться дома, и она, трепеща всем существом, ждала, что вот сейчас он скажет ей
