– Ну что ты, девочка. И совсем ты не высокомерная, и с чувством благодарности у тебя всё в порядке. В своих отношениях с мамой ты ещё утром была подростком, не самым строптивым, но и не самым покладистым. А сейчас ты взрослой стала и, как взрослая, осознала свою ответственность за отношения с мамой. Теперь, девочка, ты готова к отношениям на равных. Послушай меня. Сегодня ты рассмотрела себя и сама себе не понравилась, сама себя осудила, нашла свою вину и начала каяться. Раньше ты осуждала маму, теперь себя. – Я покачала головой. – Нехорошо так. Не трать драгоценную энергию на суд и покаяние, это пустое. Лучше подари эту энергию в форме заботы о маме, в форме тех самых главных слов «Я люблю тебя!». Учись терпению. Учись принимать поступки другого человека без осуждения. Старайся соучаствовать в жизненном пути своей мамы. Дай ей знать, что ты всегда на её стороне, даже тогда, когда не согласна с её выбором.
Запомни, Настя, человек всегда больше, чем его поступок, больше, чем возникающие в жизни ситуации. К сожалению, мы забываем об этом, боремся за «правильный» выбор, за «лучшую» жизнь и легко наносим душевные увечья близким. Да и самим себе попутно.
Горькие Настины слезы высохли, и только припухшие веки, да такой же слегка покрасневший и припухший нос напоминали о переломном моменте в её отношении к матери.
– Пойдём? – спросила я.
Она кивнула и встала с диванчика.
– Спасибо, Лидия Ивановна. Только на ужин я не пойду. Зачем всем показывать, что я плакала?
– Пойдём, девочка! Они и без показа знают о твоих слезах.
Я заглянула в гардеробную и посмотрела на себя в зеркало. Туалет был в порядке, ткань впитала Настины слёзы без разводов.
– Лидия Ивановна, а вы о маме кому-нибудь рассказывали?
– Нет, Настя. Зачем?
– Мария Васильевна обязательно спросит, почему я плакала.
– Маша не спросит. Она уже знает, что ты плачешь, потому что очень соскучилась по маме.
Настя вздохнула и вслед за мной прибавила шаг.
Мы не успели сбежать к подножию лестницы, как в гостиной раздались звуки «Кумпарситы». Серёжа вышел из-за колонны и церемонно, с поклоном протянул мне руку. Сбежав по оставшимся ступенькам, я попала в его объятия и, увлекаемая в медленное, с растянутыми движениями танго, прошептала:
– Люблю тебя! Ты знаешь? Знаешь, что я люблю тебя?
Сергей молчал и улыбался.
– А как я тебя люблю, знаешь?
Так славно улыбался…
Прежде чем сесть за стол, я решила заварить чай и отправилась на кухню. Вытянувшись на носочках к высокой полке, я доставала заварочные чайники и чуть не уронила один, услышав одновременные реплики Павла и Маши:
– Маленькая, помогу!
– Маленькая, ужинай… – Маша тотчас набросилась на Павла: – Чего ты орёшь, как в казарме?
Но Паша уже доставал заварники и выставлял их на столе.
– Маленькая…
– Маленькая…
Начали они вновь хором, переглянулись, и Маша вскипела:
– Так и будешь… мешать мне? – Выдержав устрашающую паузу, Маша заявила: – Вначале скажу
Паша в дурашливом поклоне предложил ей говорить. Она смерила его уничижительным взглядом и начала:
– Так я это, Маленькая… – и замолчала, нахмурив лоб. – Забыла, что и сказать-то хотела… ты бы поужинала вначале… ааа, вспомнила! Говорю, может, чай и заваривать не надо, все вино пьют. Сергей Михалыч в третий раз в погребок свой побежал… зря я и торт твой любимый пекла, угодить хотела.
– Вот всегда ты, Марь Васильевна, с проблемами, – ухмыльнувшись, забубнил Павел, не глядя на неё и выставляя чайники в раковину, – всегда ты Маленькую пустяками беспокоишь. Не получился торт, так честно и скажи! – Пригнувшись к столу, Паша увернулся от Машиного кулака, но не умолк: – А то, придумала, вино, вишь, все пьют. Спросила бы у меня, я бы тебе сказал – я буду торт твой есть…
– Маша, вечер длинным обещает быть, – вмешалась я. – Даже Николай, я видела, вернулся. Или он и не уезжал? – Я всыпала заварку в последний чайник и взглянула на Машу.
– Не уезжал, – ответила она, – вначале графа Андрэ всё о чём-то пытал; за ужином к Сергей Михалычу подсел, твоё место занял. Нужда, видать, большая, раз с самого обеда у нас толчётся.
– Ну вот видишь, напрасно переживаешь, к ночи и до торта дело дойдёт.
Паша взял в руку булькающий электрочайник и стал поливать кипятком заварники. Тончайшего фарфора чайники были трёх расцветок – для чёрного чая, для зелёного чая и для травяного.
– Ты это, Маленькая, позвонила бы матери Насти. Что ж девочка так убивается? От мокроты распухла вся. Что она с дочерью встретиться не может? – Маша осуждающе покачала головой. – Никогда не видела, чтобы взрослая девка так по матери скучала. Или там не в этом дело? – блеснула она любопытным глазом.
– На днях мама Насти приедет.
– Ааа… – Маша стояла, выжидая, не скажу ли я ещё чего-нибудь.
Вооружившись прихваткой, Паша вынимал чайники из раковины и ставил на деревянную доску. Я снимала и закрывала крышки, а он наливал в чайники кипяток из закипевшего к этому времени на газовой плите обычного, большого и пузатого чайника. Наполнил все, и я накрыла чайники фланелевой салфеткой.
