Джо не дает покоя еще и то, как все будет, как он умрет. Он воочию видел, что эта болезнь делает с человеком, что она сотворила с его матерью. Это безжалостный, так-растак его, злой дух. Он лишит его всех человеческих черт, пока от него не останется только перекрученный остов и бьющееся на кровати сердце. А потом он его убьет. Не убежать, когда в тебя стреляют, нужна смелость. Войти в дом, где идет скандал, прекратить драку между бандами, преследовать подозреваемого в угнанной машине – для всего этого нужна смелость. Джо не уверен, достаточно ли он смел, чтобы десять лет противостоять болезни Хантингтона. И потом, гибель полицейского на посту почетна. А какой почет в том, чтобы умереть от Хантингтона?
Ему невыносимо думать о том, через что он заставит пройти Роузи и детей – через то, что он и Мэгги и, большей частью, их отец могли лишь беспомощно наблюдать. Черт. Мэгги. Она об этом вообще знает? Отец знал? Или позволить всем считать мать Джо пьяницей было меньшим позором, чем связать ее имя с болезнью? Если отец знал про БХ, кого он защищал?
Все в городе винили ее. Его мать сама была виновата в своих несчастьях: она запойная. Она плохая мать. Грешница. Попадет в ад.
Но все ошибались. У нее была болезнь Хантингтона. Болезнь Хантингтона отняла у нее возможность ходить и самостоятельно есть. Она изуродовала ее добрый нрав, терпение и разум. Придушила ее голос и стерла улыбку. Украла семью и достоинство, а потом убила ее.
– Прости, мам. Я не знал. Не знал.
Он молча плачет, вытирая мокрые глаза рукавом пальто. Выдыхает и отпивает еще глоточек виски, прежде чем закрыть бутылку. Стоя на краю пирса, он смотрит мимо носков своих кроссовок в черную воду гавани. Сует руку в карман и вынимает горсть мелочи. Выбирает четыре четвертака, они лежат, теплые и блестящие, на его холодной розовой ладони. У каждого из детей шансы пятьдесят на пятьдесят.
Он подбрасывает первый четвертак, ловит его левой рукой и, перевернув, кладет на тыльную сторону правой. Убирает левую руку, открывая монету.
Орел.
Джо забрасывает ее как можно дальше. Следит за полетом монеты взглядом, видит, где она падает в воду, и вот ее уже нет. Он подбрасывает второй четвертак, ловит, переворачивает, открывает.
Снова орел.
Он бросает и эту монету в воду. Третий четвертак.
Орел.
Черт. Он выходит из себя и подкидывает монету высоко в воздух. Теряет ее из вида и не понимает, где она падает. Джо держит в руке последний четвертак, думая о Кейти. Он не может бросить монету. Не может, и все. Он снова садится на край пирса и плачет, закрыв лицо руками, издавая болезненные, жалкие, мальчишеские всхлипы. Слышит голоса людей, проходящих в тени корабля «Айронсайд»[7]. Они смеются. Если он слышит, как они смеются, они точно слышат, как он плачет. Но ему все равно.
Вскоре он чувствует себя опустошенным. Он вытирает глаза, глубоко втягивает воздух и вздыхает. Роузи сказала бы, хорошо поплакал. Ему всегда казалось, что это глупое выражение. Чего хорошего в плаче? Но ему лучше, если и не хорошо.
Джо встает, раскрывает правую руку и снова смотрит на четвертый четвертак, лежащий у него на ладони. Кладет его в другой карман, на самое дно, там он будет в безопасности, берет бутылку виски за горлышко и смотрит на часы. Пора обедать.
Он идет вдоль пирса, виски играет у него в голове и в ногах, щеки горят от ветра и слез, и, делая каждый шаг, он молит Бога, и Деву Марию, и святого Патрика, и кого угодно, кто услышит, об удаче – дайте удачи хоть на десятку.
