Роузи входит в спальню и приближается к нему, словно пробует пальцами воду в полосе прибоя на пляже Ревир в мае. Он встречается с ней глазами, потом опускает взгляд в пол и упирается им в пуговицу.
– Милый, – говорит Роузи. – Я только что звонила доктору Хэглер. Думаю, надо нам увеличить тебе дозу сероквеля.
Джо вздыхает и смотрит на упавшую пуговицу. Он же полицейский, его самоконтроль жизненно важен для общей безопасности. Каждый коп, которого он знает, помешан на контроле. Он не знает, работа сделала их такими или они пришли в правоохранительные органы потому, что у них уже была такая особенность. Как бы то ни было, копу нужно все контролировать.
А Джо потерял контроль. Все больше и больше управление принимает БХ, а Джо в наручниках сидит на заднем сиденье. Он ненавидит таблетки. Ненавидит. Сероквель смягчает бешенство, вызванное БХ, но он и все остальное смягчает. На этих таблетках Джо чувствует себя вымотанным, словно его тело обмакнули в патоку, и даже мысли его погружены слишком глубоко, чтобы предпринимать усилия и вытаскивать их на поверхность. Но еще больше он ненавидит беспомощно сидеть на заднем сиденье, а вытолкнуть БХ с водительского места в одиночку у него не получается.
– Хорошая мысль, – говорит Джо. – Прости, солнышко.
Роузи садится рядом с ним на кровать.
– Все в порядке. Я понимаю.
Он прислоняется к ней, и она его обнимает. Он целует Роузи в макушку и обнимает ее в ответ. И когда он обнимает жену, его дыхание выравнивается, и вся оставшаяся ярость выветривается. Он вернулся. Он снова целует Роузи в голову и выдыхает в ее объятиях, благодарный ей за любовь и терпение.
Но Джо волнуется. Его БХ будет ухудшаться. Сколько любви и терпения отпущено человеку? Даже святой вроде Роузи может не хватить сил, чтобы противостоять БХ, многие годы мириться с его усиливающимся безумием. В какой-то момент дозу сероквеля уже нельзя будет повышать. Он может прожить без действенных лекарств, но не может представить, как ему жить на свете без любви и терпения Роузи. Он снова целует ее и молится, чтобы ей достало и того и другого.
Небо затянуто тучами, утро тусклое. Джо и Кейти выгуливают Джеса. Теперь это, скорее, устойчивое выражение, чем описание происходящего. Джес старый. В последнее время он потерял вкус к беготне и не осиливает подъем по крутым холмам Чарлстауна. Поэтому Кейти его несет, положив на согнутый локоть, как лохматый мячик, а Джо с Кейти гуляют.
Сегодня среда, у Джо выходной. У Кейти до полудня нет занятий. Холодный и сырой ноябрьский ветер неласково обжигает открытую кожу на лице и руках Джо. Они не встретили ни бегунов, ни матерей с колясками, ни даже других собачников. В городе сегодня угнетающая тишина, и тоскливое подавленное настроение района словно пропитывает отца и дочь. Они не обменялись ни единым словом с тех пор, как сошли с крыльца.
Они доходят до парка Догерти, и Кейти спускает Джеса на землю. Джес нюхает траву, изучает пустые скамейки, пускает струйку на ствол дерева. Мерфи сидит на своем месте, на дальней скамье, председательствуя над дюжиной голубей, толпящихся у его ног.
– Привет, Мэр, – кричит Джо. – Что нового?
– Новая Англия, Новый Орлеан.
Джо хихикает. Он годами болтает с Мерфи в парке, но ни черта о нем не знает. И все же Джо ждет этих веселых, пусть и ни к чему не ведущих разговоров, его утешает постоянное присутствие Мерфи: тот как солдат на посту. Однажды Джо будет идти по парку, а Мерфи на месте не окажется. Джо представляет, как соберутся под лавкой голуби, – в ожидании, в надежде, голодные, – а потом просто улетят, переберутся в другой парк, прибьются к какой-нибудь другой доброй душе, у которой есть время и хлеб. Джо вздыхает, глядя, как Джес семенит по куче золотых и бурых листьев. Сегодня здесь, а завтра нет, и все так: и Мерфи, и Джес, и Джо. И Кейти. И голубям на всех них наплевать.
– Эй, – говорит Джо, обращаясь к Кейти. – Прости, что вчера так сорвался при Феликсе.
– Да нормально.
– Это не я был.
– Я знаю, пап.
– Надеюсь, я его не отпугнул.
– Нет, он хороший. Он должен видеть, что это такое. Должен знать, во что ввязывается.
Джо на мгновение вспоминает перекрученное костлявое тело матери, пристегнутое к инвалидному креслу в больнице Тьюксбери, и гадает, понимает ли сама Кейти, во что ввязывается.
– Похоже, он славный парень.
– Да.
– Он мне нравится.
– Спасибо, пап. Мне тоже.
Молодая женщина быстро идет по дорожке в их сторону с собакой на поводке, у нее черный лабрадор. Женщина, кажется, смотрит на Джо, она движется точно в его сторону, но когда подходит достаточно близко, чтобы встретиться глазами, отводит взгляд. Ее пес тянет вбок, чтобы подойти к Джо и Кейти, стоящим на траве, и машет хвостом, обнюхивая их ботинки.
– Гиннес, идем! – говорит женщина, дергая поводок.
Она проходит мимо Джо и Кейти, глядя строго на горизонт. Не улыбается, не кивает, не здоровается. Кейти напрягается, то ли оборонительно, то ли смущенно, то ли все вместе. Джо не спрашивает.
