Его план – пистолет. Это правильно. Вот чему он научит своих детей. Он научит их, как убить себя прежде, чем это сделает БХ. Его план – пистолет. Пистолет. Надо проверить пистолет. Он хочет встать и пойти к тумбочке, но Кейти по-прежнему смотрит на него. Проверить пистолет. Это как зуд, а он не может почесаться, и зуд с каждой секундой, что он остается в кресле, становится сильнее. Сопротивляться этой тяге мучительно.
– И, ладно, я немножко загружу тебя йогой, – говорит Кейти, и голос ее все еще дрожит.
Она подтаскивает кресло-качалку к Джо, так что теперь они соприкасаются коленями. Наклоняется вперед и кладет руки на бедра Джо.
– Если ты сейчас все закончишь, ты избежишь будущего, которое еще не случилось. У тебя все еще есть причины быть тут. Я по-прежнему хочу, чтобы ты был тут. Мы все хотим. Ты нам нужен, пап. Пожалуйста. Нам надо понять, как с этим жить.
Ее пронзительные голубые глаза останавливаются на нем с решимостью и любовью, и он видит в ней маленькую девочку без присмотра, трехлетнюю Кейти, ту часть ее истории, о которой она сама даже не помнит, но Джо выпала редкая и особая честь о ней знать. Внезапно все мысли о пистолете исчезают, и остается лишь Кейти, его смелая, красивая дочь, взрослая женщина, которая достаточно его любит, чтобы вот так сидеть с ним лицом к лицу, его малышка. И облегчение, растущее волной в глубине души Джо, куда больше и глубже, чем все проверки пистолета, вместе взятые. Он заливается слезами и не пытается их удержать. Кейти тоже плачет, они сидят лицом к лицу, два всхлипывающих дурака, и в этом нет стыда. Стыда нет нигде.
Что-то внутри Джо просыпается. Он вспоминает, как учил Джей Джея застегивать молнию на куртке и бросать бейсбольный мяч, как показывал Патрику, что надо смотреть в обе стороны, прежде чем переходить улицу, и как кататься на коньках. Учил Меган щелкать пальцами и свистеть. Учил Кейти играть в шахматы. Он вспоминает, как она в первый раз по-настоящему его победила. Он учил их обращаться с деньгами, водить машину и менять спустившее колесо, учил, как важно приходить вовремя, всегда выкладываться на сто процентов. Роль их отца была его ответственностью и честью, эта роль все еще принадлежит ему, пусть дети уже выросли. Они всегда будут его детьми. Он может сегодня же закончить все с БХ для себя, но эта часть его наследия будет жить и дальше в них.
На него смотреть было противно: сидел в темной гостиной, в грязных трениках, пил пиво до полудня, день и ночь проверял пистолет, перепугал всех до смерти. Не такой пример он хочет подавать. И у него тут же срастается новый план, целостный и ясный, мощный и непререкаемый. Вот для чего он здесь. Он научит своих детей жить и умирать с БХ. Это правильно, это действительно по-человечески.
Джо вытирает лицо рукавом рубашки и вздыхает.
– Хочешь выйти?
Мокрые глаза Кейти загораются.
– Да. Куда?
– Как насчет студии йоги?
Лицо Кейти озаряется удивлением и радостью, словно он только что предложил ей выигрышный лотерейный билет.
– Правда?
– Да, это у меня в списке того, что нужно успеть в жизни.
– Тебе понравится, пап.
– Мне нужен этот ваш коврик рулетиком?
– Я тебе найду.
– Я понятия не имею, как это делается, так что ты со мной помягче.
– Вот это в йоге и прекрасно. Нужно просто знать, как дышать.
Джо смотрит, как машинально поднимается и опускается его грудь. Дышать. Сегодня он это еще может.
– Эй, Кейти.
Она ждет.
– Спасибо, моя хорошая.
– Да ладно, пап.
– В кого ты такая умная?
Кейти пожимает плечами и улыбается.
– В маму.
Джо смеется, склоняется вперед и обнимает свою малышку со всей любовью, что у него есть, как он ею гордится.
Роузи в кухне, ищет свечи, пока Джо и вся остальная семья ее ждут. Они готовы приняться за первый Воскресный Обед О’Брайенов в новой столовой. Джо сидит во главе дубового стола для пикников из мебельного магазина «Джорданс», за которым можно разместить восемь человек, полно места для всех. Стол и возможность не стукаться локтями – это существенное улучшение, но Роузи все равно недовольна. Стена, отделявшая кухню от бывшей комнаты девочек, снесена, ее больше нет, Джо разрушил ее в припадке ярости, но он пока не заменил стену обещанной барной стойкой. И теперь им тесно, хоть и не так, как в кухне: от составленных вдоль стен картонных коробок со старой одеждой и праздничной мишурой, которые надо куда-то перенести или отдать на благотворительность; коробки почти подпирают спинки стульев. И верхнего света здесь нет. У девочек, когда они тут жили, были настольные лампы. В четыре часа в феврале комнату только отчасти освещает яркий свет из кухни и тусклый из коридора.
– Нашла, – говорит Роузи, победно возвращаясь к столу с церковными свечами в обеих руках.
На стеклянном стакане с первой свечой, которую Роузи ставит на стол, изображена Дева Мария, Разрешительница Узлов. На второй – святой Михаил, убивающий дьявола копьем. Роузи зажигает обе свечи от одной спички, но в комнате не становится светлее.
– Ну, как? – спрашивает Роузи.
– Очень романтично, – отвечает Меган.
