Не прерывая монолога, Жаликур развернул листок бумаги и пробежал его глазами. Потом протянул Антуану, а того словно по лицу ударили: этот нервный почерк, простой сверх меры и, однако ж, аккуратный, буквы закругленные, какие-то кряжистые. Почерк Жака.
— К несчастью, — продолжал Жаликур, — конверт я выбросил. Откуда он мне писал? Впрочем, истинный смысл этого стихотворения Уитмена открылся мне только сейчас.
— Я недостаточно хорошо знаю английский и, пожалуй, так сразу не разберусь, — признался Антуан.
Жаликур взял у него из рук листок, приблизил его вплотную к своему моноклю и перевел:
—
Легкой стопой и с легким сердцем вступаю я на открывающуюся передо мной дорогу, на широкую дорогу. А передо мной, здоровым и свободным, — целый мир.
Передо мной темнеет дорога, и не важно, куда приведет меня…
Отныне я не прошу ни о чем судьбу… я не взываю к удаче, я сам своя удача!
Отныне я уже не хнычу, я не
Прощайте сердечные муки, библиотеки, критические споры!
Сильный и довольный,
Антуан вздохнул.
Наступило короткое молчание, потом Антуан спросил:
— А новелла?
Жаликур вынул из папки номер журнала.
— Вот она. Напечатана в сентябрьском номере «Каллиопы». «Каллиопа», журнал молодых, вполне современный, выходит он в Женеве.
Антуан жадно схватил журнал, лихорадочно полистал его. И вдруг он снова наткнулся на почерк брата. Под заголовком новеллы «Сестренка» Жак написал следующие строки:
«Разве не сказали вы мне в тот незабываемый ноябрьский вечер:
«Все на свете подчинено воздействию двух полюсов. Значит, истина всегда двулика?»
А порой и любовь.
Антуан не понял ни слова. Ну, ладно, потом. Женевский журнал. Значит, Жак в Швейцарии? «Каллиопа», 161, улица Рон, Женева.
Эх, хорошенькое будет дело, если в редакции не найдут адреса Жака!
Он не мог усидеть на месте. И поднялся.
— Я получил этот номер в конце каникул, — пояснил Жаликур. — Ответил я не сразу, только вчера собрался. Я чуть было не отправил письмо прямо в «Каллиопу». И спохватился чисто случайно: если автор печатается в швейцарском журнале, это еще не значит, что он не живет в Париже (старик удержался и не сообщил, что на его решение повлияла стоимость заграничной марки).
Антуан уже не слушал. Заинтригованный до предела, теряющий последнее терпение, с горящими щеками, он выхватывал какую-нибудь непонятную, волнующую строку, машинально листал страницы, которые были написаны его братом, сами были воскресшим к жизни Жаком. Ему не терпелось остаться одному, словно чтение этой новеллы сулило невесть какие откровения, поэтому он и поспешил распрощаться с хозяином.
Провожая Антуана до входной двери, Жаликур успел наговорить ему кучу любезностей; казалось, все его фразы и его жесты были предусмотрены неким церемониалом.
В прихожей он остановился и указал пальцем на «Сестренку», которую Антуан держал под мышкой.
— Сами увидите, увидите сами, — проговорил он. — Я чувствую в нем талант. Но я, признаться… Нет! Слишком я стар. — И так как Антуан из вежливости хотел возразить, старик добавил: — Да, да, стар… Уже не понимаю того, что чересчур ново… Надо смотреть правде в глаза. С годами дубеешь… Вот, возьмите музыку, в этой области я, к счастью, еще могу идти в ногу со временем: был всю жизнь страстным вагнерианцем и, однако, понял Дебюсси? И пора было. Представляете себе, а вдруг я бы проглядел Дебюсси. Так вот, сударь, теперь я твердо уверен, что в литературе проглядел бы Дебюсси…
Старик горделиво выпрямился. Антуан смотрел на него со смешанным чувством любопытства и восхищения; и впрямь старый джентльмен умел быть величественным. Он стоял под зажженным плафоном, от лба и шевелюры словно бы исходило сияние; надбровные дуги нависали над двумя впадинами, и одна из них — та, что была прикрыта стеклышком, — временами вспыхивала золотом, как окно, освещенное закатным солнцем.
Антуан хотел еще раз на прощанье выразить свою признательность. Но Жаликур, видимо, считал любое проявление вежливости своей личной монополией. Он прервал гостя и рыцарственно протянул Антуану руку ладонью кверху.
— Соблаговолите передать мои наилучшие пожелания господину Тибо. И потом, дорогой мой, если вы узнаете что-нибудь, очень прошу вас, сообщите мне…
Ветер утих, моросило, светящиеся пятна фонарей расплывались в тумане. Предпринимать что-либо — слишком поздно.
Антуан мечтал об одном, — как можно раньше попасть домой.
На стоянке ни одного такси. Поэтому он прошел пешком улицу Суфло, прижимая локтем к боку «Сестренку»; но с каждым шагом росло нетерпение, и скоро ему стало совсем невмоготу. На углу бульвара ярко освещенная вывеска «Пивная» сулила если не одиночество, то хоть немедленное пристанище, и это-то соблазнило Антуана.
