В тамбуре он столкнулся с двумя безбородыми юнцами, которые, взявшись под ручку, чему-то смеялись, о чем-то болтали; о своих романах, конечно. Антуан прислушался: «Нет, старина, если человеческий ум способен усмотреть связь между этими двумя явлениями…» Антуан почувствовал себя в самой гуще Латинского квартала.
В нижнем этаже все столики были заняты, и, направляясь к лестнице, ведущей на антресоли, Антуан пробился сквозь облако тепловатого дыма. Второй этаж был отведен для игроков. Вокруг биллиарда слышался неумолчный смех, споры, возгласы: «Тринадцать! Четырнадцать! Пятнадцать!», «Кикс!», «Снова мимо!», «Эжен, стаканчик!», «Эжен, пива!». Веселая болтовня контрапунктом прошивала холодный стук биллиардных шаров, похожий на стаккатто телеграфного ключа.
Каждая черточка любого из этих лиц дышала юностью: румяные щеки, окаймленные пробивающейся бородкой, чистый взгляд под стеклами пенсне, щенячья неуклюжесть, живость, лирическая мягкость улыбки, открыто говорившая о счастье расцветать, надеяться на все, просто существовать.
Петляя среди игроков, Антуан приглядывал себе местечко поукромнее. Кипение этой юности отвлекло его на миг от собственных забот, и, пожалуй, впервые он ощутил тяжесть своих тридцати лет.
«Тысяча девятьсот тринадцатый год… — думал он, — чудеснейший выводок… Куда здоровее и, пожалуй, еще задорнее, чем наш, чем были в юности мы десять лет назад…»
Путешествовал Антуан мало и поэтому, можно сказать, никогда не думал о своей родине. А вот нынче вечером он испытывал совсем новое чувство и в отношении Франции, и в отношении будущего страны — чувство веры, гордости. Не без мимолетного оттенка грусти: ведь и Жак мог бы быть среди тех, кто воплощает все эти чаяния… Да и где-то он? Что делает в эту, скажем, минуту?
В дальнем конце зала несколько сдвинутых вместе столиков были свободны, — на них складывали верхнюю одежду. Антуан решил, что тут, за этой грудой пальто, за этими суконными укреплениями, ему будет совсем неплохо. Поблизости никого, только чуть в стороне какая-то мирная парочка: кавалер, совсем еще юнец с трубкой в зубах, читал «Юманите», не обращая внимания на свою подружку, а та, потягивая теплое молоко, развлекалась в одиночестве как могла, — то лощила ногти, то пересчитывала мелочь, то разглядывала в карманное зеркальце свои зубки, то искоса бросала взгляды на новых посетителей; на несколько минут ее внимание привлек этот уже пожилой, явно чем-то озабоченный студент, который, даже не сделав заказа, тут же погрузился в чтение.
Антуан действительно начал читать, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Машинально он посчитал удары пульса — пульс оказался ускоренным, редко когда Антуан так плохо владел собой.
Впрочем, начало новеллы действительно сбивало с толку:
Неужели Жак в Италии?
Антуан нетерпеливо перескакивает через несколько страниц. Странный все-таки стиль…
Антуан бросил читать, ему стало не по себе. Кто этот Джузеппе? Он снова вернулся к началу, постарался взять себя в руки.
В первых сценах описывалась поездка верхом двух молодых людей — этого самого Джузеппе, похожего на Жака, и Сибиллы, молоденькой девушки, очевидно, англичанки, так как она говорит:
