Крик любви. Никогда он его не слышал. Никогда, ни разу в жизни. Сибилла словно замурована своей загадкой. Сибилла чужачка. А тут вплотную такое отчаяние, Анетта. Рядом, вплотную это юное тело, сладострастное и сочное, отдающееся. Тысячи мыслей разом проносятся в его голове, их детская влюбленность, вся нежность, все доверие; ее любить он может; она дышит тем же воздухом, что и он, он хочет ее утешить, исцелить. Рядом эта животная теплота, и она обволакивает его, обволакивает вдруг ноги. Толчок волны, которая уносит все, и сознание тоже. Ноздри его впивают знакомый и новый аромат ее волос, губы касаются залитого слезами лица, трепетных губ. Кругом сообщники — мрак, ароматы, биение крови, неодолимый порыв. Он прижимает губы любовника к влажным полуоткрытым устам, которые ждут, сами не зная чего. Она принимает поцелуй, не возвращая его, но как она отдается этим поцелуям, еще и еще. Взаимный и яростный порыв разбивается о плотину уст. Трагическое притяжение. Упоение. Слиянность двух дыханий, желаний, плоти. Деревья над их головой начинают кружиться, звезды блекнут. Одежды смяты, разбросаны, неодолимая тяга, открытье, соприкосновение двух не знающих друг друга тел, тяжесть, близость, мужская тяжесть, смиренное, растерянное согласие, мучительный хмель, хмель брачный, она его, его…
О, единое дыхание, и время остановилось.
Тишина, рокочущая отголосками, гудение, безбрежный всплеск тревоги, неподвижность. Прерывистое дыхание мужчины, лицо его, уткнувшееся в нежную грудь, громкое биение сердец, неслиянное биение двух этих сердец, которым заказан унисон.
И вдруг яркий луч луны, этот нескромный и грубый взгляд отбрасывает их друг от друга, словно удар бича.
Они быстро вскочили на ноги. Растерянные. Губы кривятся. Оба дрожат. Не от стыда. От радости. От радости и неожиданности. От радости и еще от желания.
Брошенная на примятое ложе травы под луной охапка роз осыпает лепестки. И тут этот романтический жест. Анетта хватает сноп цветов, встряхивает, полетом лепестков покрывает примятую траву, еще хранящую отпечаток лишь одного тела.
Антуан, вздрогнув от возмущения, откладывает книгу.
Он ошеломлен. Жиз? Да может ли это быть?
И, однако, весь этот отрывок так и сочится правдой: дело даже не в ветхой стене, колокольчике, розарии, а вот когда они, сплетая объятия, упали вместе в траву, это уж никак не вымысел; только не на каменистых дорогах Италии, не под сенью лимонных рощ, а в жесткую траву Мезона, ее-то Антуан себе отлично представляет, под вековыми липами аллеи. Да, да. Значит, Жак водил Жиз к Фонтаненам, и такой ночью на обратном пути… О, наивность! Жить рядом с ними обоими, рядом с Жиз, и даже ни о чем не догадываться! Жиз? Нет, нет, не может это целомудренное, это оберегающее себя девичье тело скрывать такую тайну…
В глубине души Антуан восстает против этой мысли, пока еще отказывается верить.
