Во второй раз она повернулась к нему всё с той же бурной стремительностью:
— А разве четыре года назад я сумела вас удержать?
У него возникло такое чувство, словно он наткнулся на что-то жёсткое, что было в ней, что в ней всё ещё оставалось. И прежде, даже в те редкие часы, когда между их такими различными натурами начинало, казалось, устанавливаться взаимное понимание, он постоянно натыкался на эту скрытую жёсткость.
— Это правда… Но… — Он колебался. — Разрешите мне высказать всё, что я думаю: разве тогда вы что-нибудь сделали, чтобы меня удержать?
«Да, уж наверно, — мелькнуло у неё в голове, — я бы постаралась что-нибудь сделать, если бы знала, что он хочет уйти!»
— Поймите, я вовсе не пытаюсь смягчить свою вину! Нет. Я только хочу… (Его полуулыбка, робкий голос как бы заранее просили прощения за то, что он намеревался сказать.) Чего я от вас добился? Столь малого!… Время от времени какой-нибудь менее суровый взгляд, менее отчуждённое, менее сдержанное обращение, иногда какое-нибудь слово, в котором сквозила тень доверия. Вот и всё… Зато сколько недомолвок, столкновений, отказов! Ведь правда? Разве я хоть когда-нибудь видел от вас поощрение, способное пересилить те болезненные порывы, которые толкали меня к неизведанному?
Она была слишком честна, чтобы не признать справедливость этого упрёка. Настолько, что в данную минуту возможность обвинить самоё себя доставила бы ей облегчение. Но он уселся рядом с нею, и она снова приняла замкнутый вид.
— Я вам не сказал ещё всей правды…
Он прошептал эти последние слова совсем другим голосом, взволнованно, так серьёзно и в то же время так решительно, что она вся затрепетала.
— Как объяснить вам ещё одну вещь?… И всё же я не хочу, чтобы сегодня хоть что-нибудь, хоть что-нибудь оставалось скрытым от вас… Тогда в моей жизни был ещё и другой человек. Существо нежное, пленительное… Жиз…
Она почувствовала, как острое лезвие вошло в её сердце. И всё же непосредственность этого признания, —
А он, когда губы его произнесли, имя Жиз, должен был подавить в себе какой-то странный порыв, волну смутной нежности, которая, как он полагал, давно уже улеглась в нём. Это длилось не более секунды: последняя вспышка огня, тлеющего под пеплом, огня, который, быть может, дожидался именно этого вечера, чтобы окончательно погаснуть.
Он продолжал:
— Как объяснить моё чувство к Жиз? Слова всё искажают… Влечение, влечение бессознательное, поверхностное, основанное главным образом на воспоминаниях детства… Нет, это ещё не всё, я не хочу ни от чего отрекаться, я не должен быть несправедливым к тому, что было… Её присутствие — вот единственное, что радовало меня в нашем доме. Она — натура пленительная, вы сами знаете… Горячее сердечко, готовое любить… Она должна была мне быть как бы сестрой. Но, — продолжал он, и голос его прерывался на каждой новой фразе, — я должен сказать вам правду, Женни: в моем чувстве к ней не было ничего… братского. Ничего…
В этот вечер подобные воспоминания были до того мучительны, что нервы его не выдержали. К горлу поднялось рыдание, которого он не мог ни предвидеть, ни подавить. Он опустил голову и закрыл лицо руками.
Женни внезапно встала с места и отступила на шаг. Это неожиданное проявление слабости неприятно поразило её, но в то же время взволновало. И в первый раз задала она себе вопрос — не ошибалась ли она, обвиняя Жака.
Он не видел, что она встала. Когда же заметил, что её уже нет на скамейке, то подумал, что она ускользает от него, что она хочет уйти. И всё же он не сделал ни единого движения, — согнувшись, он продолжал плакать. Быть может, в этот момент он словно раздвоился и полубессознательно, полуковарно пытался извлечь всю возможную выгоду из этих слёз?
