— Нет, не война! — прошептал он, сжимая кулаки. — А революция!
Ради любви, которая должна заполнить теперь всю его жизнь, ему более чем когда-либо необходим новый мир, где царили бы справедливость и чистота.
Жак проснулся внезапно. Жалкая комната… Ошалелый, он моргал глазами в ярком свете дня, ожидая, пока к нему вернётся память.
Женни… Сквер перед церковью… Тюильри… Маленькая гостиница для проезжающих за Орсейским вокзалом, где он остановился на рассвете…
Он зевнул и взглянул на часы: «Уже девять!…» Он всё ещё чувствовал утомление. Однако соскочил с кровати, выпил стакан воды, посмотрел в зеркало на своё усталое лицо, свои блестящие глаза и улыбнулся.
Ночь он провёл на открытом воздухе. Около полуночи, сам не зная как, очутился возле «Юманите». Он даже зашёл внутрь, поднялся на несколько ступенек. Но с первой же площадки повернул обратно. Он был в курсе всех новостей последнего часа, ибо после того, как уехала Женни, пробежал глазами под уличным фонарём телеграммы в вечерних газетах. У него не хватило духа выслушивать политические комментарии товарищей. Прервать отпуск, который он сам себе дал, допустить, чтобы трагизм надвигающихся событий разрушил ту радостную уверенность, которая в этот вечер делала его жизнь столь прекрасной?… Нет!… И вот он пошёл куда глаза глядят, в этой тёплой ночи, и в голове у него был шум, а в душе ликование. Мысль о том, что во всём огромном ночном Париже никто, кроме Женни, не знает тайны его счастья, приводила его в восторженное исступление. Быть может, сегодня он впервые почувствовал, как с плеч его свалился тяжкий груз одиночества, который он всю жизнь повсюду таскал за собой. Он шёл и шёл прямо вперёд, скорым, лёгким, танцующим шагом, словно лишь в этом ритмическом, быстром движении могла излиться его радость. Мысль о Женни не покидала его. Он повторял про себя её слова, и всё его существо вибрировало, внимая их отзвуку; он ещё слышал малейшие модуляции её голоса. Мало было сказать, что ощущение присутствия Женни не покидало его: оно жило в нём; он был поглощён им настолько, что как бы утратил власть над собой; настолько, что от этого преобразился, словно одухотворился весь видимый мир, вся его сущность… Много времени спустя Жак добрался до павильона Марсан, в той части Тюильри, которая остаётся открытой и ночью. Сад, совершенно безлюдный в этот час, манил к себе, как убежище. Он вытянулся на скамейке. От клумб, от бассейнов поднимался свежий запах, по временам веяло ароматным дыханием петуний и герани. Он боялся заснуть, он не хотел ни на миг перестать упиваться своей радостью. И он оставался там долго, до первых лучей зари, и лежал, ни о чём определённом не думая, глядя широко открытыми глазами в небо, где мало-помалу бледнели звёзды, проникнутый ощущением величия и покоя, столь чистым, столь огромным, что, казалось ему, он никогда ещё не ощущал ничего подобного.
Едва выйдя из гостиницы, он стал искать газетный киоск. В это воскресенье, 26 июля, вся пресса помещала под возмущёнными заголовками телеграмму агентства Гавас об ответе Сербии и с единодушием, явно инспирированным правительством, протестовала против угрожающего демарша, предпринятого на Кэ-д’Орсе фон Шеном.
Один вид этих шапок, запах свежей типографской краски от влажных ещё газетных листов пробудил в нём боевой дух. Он вскочил в автобус, чтобы скорее добраться до «Юманите».
Несмотря на ранний час, в редакции царило необычное оживление. Галло, Пажес, Стефани уже находились на местах. Только что получены были совершенно обескураживающие подробности о положении на Балканах. Накануне в час, указанный для ответа на ультиматум, председатель совета министров Пашич привёз ответ Сербии барону Гизлю, австрийскому послу в Белграде. Ответ был не просто примирительный: это была капитуляция. Сербия соглашалась на всё: на публичное осуждение сербской пропаганды против Австро-Венгерской монархии и на опубликование этого осуждения в своей «Официальной газете»; она обещала распустить националистический союз «Народна обрана» и даже уволить из рядов армии офицеров, заподозренных в антиавстрийской деятельности. Она просила только дополнительной информации насчёт формулировок в том тексте, который будет помещён в «Официальной газете», и насчёт состава трибунала, коему поручено будет установить, какие именно офицеры являются подозрительными. Ничтожнейшие возражения, которые не могли дать ни малейших оснований для неудовольствия. И, однако же, — словно австрийское посольство получило приказ во что бы то ни стало прервать дипломатические отношения и тем самым сделать неизбежным применение военных санкций, — не успел Пашич вернуться в своё министерство, как уже получил от Гизля ошеломляющее извещение, что «сербский ответ признан неудовлетворительным» и что австрийское посольство в полном составе в тот же вечер покидает сербскую территорию. Тотчас же сербское правительство, ещё днём из осторожности принявшее подготовительные меры для мобилизации, поспешило эвакуировать Белград и переехало в Крагуевац.
