Она не уходила. Растерянная, стояла она на месте. Скованная своей гордой стыдливостью и в то же время трепеща от нежности и сострадания, она отчаянно боролась сама с собою. Один шаг отделял её от Жака, и наконец ей удалось сделать этот шаг. Она различала почти у своих колен его склонённую, сжатую руками голову. И тогда она неловким движением протянула руку, и пальцы её слегка коснулись его плеча, которое внезапно дрогнуло. Прежде чем она успела отшатнуться, он схватил её руку и удержал девушку перед собой. Он тихонько прижался лбом к её платью. Это прикосновение обожгло её. Некий внутренний голос, еле различимый, предупреждал её в последний раз, что она погружается в опасную пучину, что напрасно она полюбила, напрасно полюбила именно этого человека… Она вся судорожно сжалась, вся напряглась, но не отступила. Со страхом и восторгом приняла она неизбежное, приняла свою судьбу. Теперь её уже ничто не освободит.
Он потянулся к Женни, словно хотел обнять её, но удовольствовался тем, что схватил её руки в чёрных перчатках. И за эти руки, которые она наконец согласилась отдать ему, он притянул её к скамейке и заставил сесть.
— Только вы… Только вы способны дать мне то внутреннее умиротворение, которого я никогда не знал и нахожу сегодня подле вас…
«Я тоже, — подумала она, — я тоже…»
— Может быть, кто-нибудь уже говорил вам, что любит вас, — продолжал он глухим голосом, который, однако же (так показалось Женни), был достаточно звучным для того, чтобы дойти до неё, проникнуть в неё и повергнуть её в неясное и сладостное смятение. — Но я уверен, что никто не сможет принести вам чувство, подобное моему, такое глубокое, такое давнее, такое живучее, несмотря ни на что!
Она не ответила. Волнение обессилило её. С каждой секундой она ощущала, что он всё больше овладевает ею, но зато и принадлежит ей всё больше и тем безраздельнее, чем полнее уступает она его любви.
Он повторил:
— Может быть, вы любили кого-нибудь другого? Я ведь ничего не знаю о вашей жизни.
Тогда она подняла на него светлые глаза, удивлённые и такие прозрачные, что в эту минуту он готов был всё на свете отдать, только бы стереть даже воспоминание о своём вопросе.
Просто, уверенным и простодушным тоном, каким говорят об очевидном явлении природы, он заявил:
— Никогда ещё никого так не любили, как я люблю вас… — И, помолчав немного: — Я чувствую, что вся моя прошлая жизнь была лишь ожиданием этого вечера!
Она ответила не сразу. Наконец прерывающимся голосом, грудным голосом, какого он никогда у неё не слыхал, пробормотала:
— Я тоже, Жак.
Она прислонилась к спинке скамьи и не двигалась, слегка откинув голову, устремив широко открытые глаза в ночной мрак. За один час она изменилась больше, чем за десять лет: уверенность в том, что её любят, создала ей новую душу.
Каждый из них ощущал плечом, рукой живое тепло другого. Странно подавленные, с трепещущими ресницами, со смятением в сердце сидели они молча, испуганные своим одиночеством, тишиною, мраком, испуганные своим счастьем, словно счастье это было не победой, а капитуляцией перед какими-то таинственными силами.
Время словно остановилось; но вот внезапно всё пространство вокруг них наполнилось мерным, настойчивым боем часов на церковной колокольне.
Женни сделала усилие, чтобы встать.
— Одиннадцать часов!
— Вы же не покинете меня, Женни!
— Мама, верно, уже беспокоится, — промолвила она в отчачаянье.
Он не пытался удержать её. Он ощутил даже какое-то странное, дотоле не испытанное удовольствие, отказываясь ради неё от того, чего больше всего желал, — иметь её подле себя.
Идя рядом, но не обменявшись ни словом, спустились они по ступенькам к площади Лафайет. Когда они достигли тротуара, перед ними остановилось свободное такси.
— Но, может быть, — сказал он, — вы позволите мне хотя бы проводить вас?
— Нет…
Это было сказано грустно, нежным и в то же время твёрдым тоном. И внезапно, словно извиняясь, она улыбнулась ему. В первый раз за столько времени он видел её улыбку.
— Мне нужно побыть хоть немножко одной, прежде чем я увижусь с мамой…
Он подумал: «Ну, не важно», — и сам удивился, что эта разлука оказалась для них не такой уж тяжёлой.
Она перестала улыбаться. В тонких её чертах можно было даже прочесть выражение тревоги, словно коготь былого страдания всё ещё был вонзён в это слишком недавнее счастье.
Она робко предложила:
— Завтра?
— Где?
Она без колебаний ответила.
— У нас дома. Я никуда не выйду. Буду вас ждать.
Он всё же немного удивился. И сейчас же с чувством гордости подумал, что им незачем таиться.
— Да, у вас… Завтра…
Она тихонько высвободила свои пальцы, которые он слишком сильно сжимал. Наклонила голову и скрылась в машине, которая тотчас же отъехала.
Вдруг он подумал: «Война…»
Весь мир сразу переменил освещение, температуру. Стоя с опущенными руками, устремив взгляд на автомобиль, уже исчезавший из виду, он одно мгновение боролся против охватившего его смертельного страха. Казалось, вся тревога, нависшая в этот вечер над Европой, ждала только минуты, чтобы завладеть им, когда он будет опять один, с опустевшей душой.
