— А кто говорит о жестокости? Кто говорит о ненависти? — возразил Руа, пожимая плечами. — Вечно одни и те же общие места, один и тот же нелепый трафарет! Уверяю вас, для людей моего поколения война вовсе не означает призыва к жестокости и ещё меньше — к ненависти! Война — это не ссора двух человек, она выше индивидуумов: это смелое предприятие, в котором участвуют две нации… Великолепное предприятие!
У Штудлера вырвался странный смех, похожий на ржание. Застыв на месте, созерцал он юного гладиатора тёмными, мало выразительными глазами, расширенные зрачки которых, резко выделялись на светлом, молочном фоне белка.
— У меня есть брат в Марокко, капитан, — миролюбивым тоном продолжал Руа. — Вы ничего не знаете об армии, Халиф! Вы и не подозреваете, какой дух царит среди молодых офицеров, вы не представляете себе их жизни, полной самоотречения, их морального благородства! Они — живой пример того, что может сделать бескорыстное мужество на службе великой идеи… Вашим социалистам полезно было бы пройти такую школу! Они увидели бы, что такое дисциплинированное общество, члены которого действительно посвящают всю свою жизнь коллективу и ведут почти аскетическое существование, в котором нет места никакому низменному тщеславию!
Руа склонился к Жаку, словно призывая его в свидетели. Он устремил на него открытый и честный взгляд, и Жак почувствовал, что молчать дольше было бы недостойно.
— Я думаю, что всё это так, — начал он, взвешивая слова. — По крайней мере, среди молодых кадров колониальной армии… И нет более волнующего зрелища, чем люди, стоически отдающие жизнь за свой идеал, каков бы он ни был. Но я думаю также, что эта мужественная молодёжь — жертва чудовищной ошибки: она совершенно искренне считает, что посвятила себя служению благородному делу, а на самом деле она просто служит Капиталу… Вы говорите о колонизации Марокко… Так вот…
— Завоевание Марокко, — отрезал Штудлер, — это не что иное, как «деловое предприятие», «комбинация» широкого размаха!… И те, кто идёт туда умирать, просто обмануты! Им ни на мгновение не приходит в голову, что они жертвуют своей шкурой ради разбоя!
Руа бросил в сторону Штудлера взгляд, мечущий молнии. Он был бледен.
— В нашу гнилую эпоху, — воскликнул он, — армия остаётся священным прибежищем, прибежищем величия и…
— А вот и ваш брат, — сказал Штудлер, коснувшись руки Жака.
В комнату только что вошёл доктор Филип, а за ним Антуан.
Жак не знал Филипа. Но он столько наслышался о нём от брата, что с любопытством оглядел старого врача с козлиной бородкой, который приближался своей подпрыгивающей походкой, в альпаковом пиджачке, слишком широком и висевшем на его худых плечах, словно тряпьё на чучеле. Его маленькие блестящие глазки, скрытые, как у пуделя, под чащей густых бровей, рыскали направо и налево, ни на ком не задерживаясь.
Разговоры прекратились. Все по очереди подходили, чтобы поздороваться с учителем, равнодушно протягивавшим для пожатия свою мягкую руку.
Антуан представил ему брата. Жак почувствовал на себе пристальный испытующий взгляд, дерзкий, но, быть может, скрывающий за этой дерзостью величайшую застенчивость.
— А, ваш брат… Ладно… Ладно… — прогнусавил Филип, пожёвывая нижнюю губу и с интересом глядя на Жака, словно он был отлично знаком с малейшими деталями его характера и жизни. И тотчас же, не спуская глаз с молодого человека, добавил: — Мне говорили, что вы часто бывали в Германии. Я тоже. Это интересно.
Разговаривая, он всё время подвигался вперёд и подталкивал Жака, так что вскоре они очутились одни у окна.
— Германия, — продолжал он, — всегда была для меня загадкой… Ведь правда? Страна крайностей… непредвиденного… Есть ли в Европе человеческий тип, более миролюбивый по-своему, чем немец? Нет… А с другой стороны, милитаризм у них в крови…
— Однако немецкие интернационалисты одни из самых активных в Европе, — осмелился вставить Жак.
— Вы полагаете? Да… Всё это очень интересно… Тем не менее, вопреки всему, что я до сих пор думал, кажется, судя по событиям последних дней… Говорят, на Кэ-д’Орсе вообразили, будто можно рассчитывать на примирительную инициативу Германии. Просто удивительно… Вы говорите: немецкие интернационалисты…
— Ну да… В Германии, если не считать военных кругов, вы сразу замечаете почти всеобщую нелюбовь к армии и национализму… Ассоциация защиты международного мира — исключительно деятельная организация; членами её состоят виднейшие представители германской буржуазии, и она куда более влиятельна, чем наши французские пацифистские лиги… Нельзя забывать, что именно в Германии такой ярый социалист, как Либкнехт, после того как его бросили в тюрьму за брошюру об антимилитаризме, мог быть избран в прусский ландтаг, а затем и в рейхстаг. Вы думаете, у нас какой-нибудь известный антимилитарист мог бы попасть в палату и заставить себя слушать?
Филип посапывал, внимательно прислушиваясь к тому, что говорил Жак.
