Семья Тибо. Том 2 полностью

— Ладно… Хорошо… Всё это очень интересно… — И без всякого перехода: — Я долгое время считал, что интернационализм капиталов, кредита, крупных предприятий, — поскольку он принуждает все страны участвовать в малейших локальных конфликтах, — станет новым и решающим фактором всеобщего мира… — Он улыбнулся и погладил бороду. — Это всё умозрительные выкладки, — заключил он загадочно.

— Жорес тоже так думал; он и теперь так думает.

Филип сделал гримасу.

— Жорес… Жорес рассчитывает и на то, что влияние масс может предотвратить войну… Умозрительные выкладки… Легко можно представить себе воинственное, боевое народное движение… Но народное движение, построенное на рассудительности, воле, чувстве меры, необходимых для поддержания мира… — Затем, помолчав, он добавил: — Может быть, те, кто, как я, испытывает отвращение к войне, повинуются, в сущности, своим личным побуждениям, так сказать, органически им свойственным… их внутренней конституции противна идея войны… Может быть, с научной точки зрения было бы правильно рассматривать инстинкт разрушения как естественный. Это, по-видимому, находит подтверждение у биологов… Видите ли, — продолжал он, ещё раз переменив тему, — комичнее всего то, что среди настоящих и подлинно важных европейских проблем, которые надо внимательно изучать, для того чтобы их разрешить, я не вижу ни одной буквально ни одной… которую можно было бы разрубить одним ударом, как гордиев узел, покончить с ней путём войны… Что же получается?

Он улыбнулся. Его слова, казалось, никогда не были связаны с тем, что он только что сам сказал или услышал. Его глаза под густыми бровями сверкали лукаво, у него всё время был такой вид, точно он сам себе рассказывает какую-то забавную историю и с него вполне достаточно, если он один наслаждается её солью.

— Мой отец был офицер, — продолжал он. — Он проделал все кампании Второй империи. Меня вечно пичкали военной историей. И вот могу сказать, что стоит только разобраться в происхождении конфликта, его истинных причинах — всегда поражаешься, насколько он лишён элемента необходимости. Это очень интересно. Если взглянуть из некоторого отдаления, то в новое время не найдёшь, кажется, ни одной войны, которой нельзя было бы очень легко избегнуть — стоило лишь двум-трём государственным деятелям проявить простой здравый смысл или волю к миру. И это ещё не всё. Чаще всего оказывается, что обе воюющие стороны поддались ничем не оправданному чувству недоверия и страха, потому что не знали истинных намерений противника… В девяти случаях из десяти народы бросаются друг на друга только из страха. — Он словно закашлялся коротким и тотчас оборвавшимся смехом. — Совсем как пугливые прохожие, которые, встречаясь ночью, не решаются поравняться друг с другом и в конце концов бросаются друг на друга… потому, что каждый считает, что другой намеревается на него напасть… потому, что каждый предпочитает бросок, даже таящий в себе опасность, колебаниям и неуверенности… Это уж совсем смешно… Взгляните-ка сейчас на Европу: она во власти каких-то призраков. Все державы боятся. Австрия боится славян и боится потерять свой престиж. Россия боится германцев и боится, чтобы её пассивность не сочли признаком слабости. Германия боится нашествия казаков и боится оказаться в окружении. Франция боится германских вооружений, а Германия вооружается превентивно, и тоже из страха… И все отказываются проявить малейшую уступчивость в интересах мира, потому что им страшно, как бы не подумали, что они боятся.

— А к тому же, — сказал Жак, — империалистические правительства отлично видят, что страх работает на них, и старательно поддерживают его! Политику Пуанкаре, французскую внутреннюю политику последних месяцев, можно определить так: методическое использование страха всей нации…

Филип, не слушая его, продолжал:

— А самое отвратительное… (Он засмеялся коротким смехом.) …нет, самое комичное — это то, что все государственные деятели изо всех сил стараются скрыть этот свой страх, выставляя напоказ всевозможные благородные чувства, смелость…

Он прервал свою речь, заметив, что к ним приближается Антуан в сопровождении какого-то человека лет сорока, которого Леон только что ввёл в гостиную.

Оказалось, что это Рюмель.

У него был такой представительный вид, как будто его нарочно создали для официальных церемоний. Массивная голова была откинута назад, словно под тяжестью пышной гривы, светлой и уже слегка седеющей. Густые короткие усы с сильно приподнятыми кончиками придавали некоторую рельефность его плоскому жирному лицу. Глаза были довольно маленькие, заплывшие, но подвижные зрачки какой-то фаянсовой голубизны озаряли двумя живыми искрами эту по-римски торжественную маску. Всё вместе придавало ему довольно характерный облик, и можно было представить себе, как использует его в своё время какой-нибудь фабрикант бюстов для субпрефектур.