Она засунула кулаки в карманы своего фартука и удалилась, шевеля бёдрами.
— Означает ли это приветствие, выраженное в деликатной форме? — смеясь, спросил Жак.
Женни, рассеянно слушая, размышляла. Эта маленькая сценка была сущим пустяком, и всё же в ней открылись для Женни удивительные вещи. Жак, видимо, обладал даром распространять вокруг себя атмосферу какой-то теплоты; создавать одним словом, улыбкой, интересом, проявленным к людям, такую температуру, в которой легко распускались доверие и симпатия. Женни знала это лучше, чем кто-нибудь другой: подле него самые неподатливые, самые скрытные натуры в конце концов освобождались от наложенного на них заклятия, расправлялись, расцветали. Ничто не могло удивить её больше, чем подобный дар! В противоположность Жаку, в противоположность Даниэлю, она почти совсем не испытывала любопытства к другим людям. Она жила в своём личном, замкнутом мирке. Заботясь прежде всего о том, чтобы сохранить в неприкосновенности окружающую её атмосферу, она даже нарочно старалась соблюдать некоторое расстояние между собою и ближними, чтобы с остальным миром соприкасалась только сглаженная поверхность, которую ничто не могло бы задеть или уязвить. «Но может быть, — сказала себе она, думая о брате, — это любопытство, влекущее Жака к любому живому существу, имеет и обратную сторону — некоторое неуменье точно определить свой выбор!»
— А способны вы кого-нибудь предпочесть? — вдруг спросила она. — Способны вы привязаться к кому-нибудь больше, чем ко всем другим? И навсегда?
Тотчас же она заметила, насколько её фраза оказалась неловкой, неясной. И покраснела.
Он смотрел на неё с недоумением, пытаясь уловить ход её мыслей. И повторял про себя заданный ему вопрос, стараясь прежде всего честно ответить на него. Ведь ими обоими владело почти суеверное чувство, что обмануть друг друга хоть в чём-то было бы кощунством по отношению к их любви.
«Способен ли привязаться к кому-нибудь? — чуть не произнёс он вслух. — А моя дружба с Даниэлем?» Но пример был выбран неправильно, ибо эта привязанность не выдержала испытания временем.
— До сих пор, может быть, и не был способен, — признался он с некоторой сухостью. — Но что из того? Разве это основание, чтобы сомневаться.
— Я и не сомневаюсь, — торопливо пролепетала она.
Он был поражён её взволнованным видом. Слишком поздно понял он, какая осторожность требовалась в обращении с такой чувствительной натурой. Он хотел сказать ещё что-то, поколебался и, так как официантка принесла следующее блюдо, удовольствовался тем, что ласково улыбнулся Женни, прося прощения за свою грубость.
Она наблюдала за ним. Быстрота, с которой Жак переходил от одной крайности к другой, пугала её, словно какая-нибудь опасность, но в то же время приводила в восторг, почему — она сама не знала; может быть, ей виделся в этом знак его силы, его превосходства? «Мой варвар», — думала она с гордой нежностью. Тень, омрачавшая её лицо, рассеялась, и снова она почувствовала, что вся проникнута той внутренней уверенностью в счастье, которая вот уже целых два дня повергала в смятение и обновляла всё её существо.
Когда официантка вышла из зала, Жак заметил:
— Как ещё непрочно ваше доверие…
В голосе его не было ни малейшего упрёка: только сожаление, — и ещё раскаяние, ибо он не забывал, что его поведение в прошлом могло дать Женни все основания для недоверия.
Она тотчас же угадала, что его мучит совесть, и, желая изгнать горькие воспоминания, быстро сказала:
— Видите ли, я так плохо подготовлена к тому, чтобы доверять… Я не помню, чтобы когда-либо знала… (Она стала искать слово. И уста её сами произнесли слова, слышанные от Жака.) …душевный покой. Даже ребёнком… Такая уж я есть… — Она улыбнулась. — Или, во всяком случае, такой я была… — Затем вполголоса она прибавила, опустив глаза: — Я ещё никому в этом никогда не признавалась! — И, бросив беглый взгляд в сторону кухонной двери, она непроизвольно протянула Жаку через стол обе руки — свои тонкие, тёплые, дрожащие ручки. Она чувствовала, что полностью принадлежит ему. И ей хотелось отдаться ещё полнее, исчезнуть, раствориться в нём без остатка.
Он прошептал:
— Я был, как вы… одинок, всегда одинок! И никогда не знал покоя!
— Это мне знакомо, — сказала она, ласково отнимая свои руки.
— То мне казалось, что я выше других, — и гордость опьяняла меня; то чувствовал себя глупым, невежественным, уродом, — и меня грызло чувство унижения…
— Совсем как я.
— …от всего отчуждённый…
— Как я.
— …словно замурованный в своих странностях…
— Я тоже. И без всякой надежды выйти из этого круга, стать похожей на других.
— А если я в определённые минуты не отчаивался до конца в самом себе, — продолжал он во внезапном порыве благодарности, — знаете, кому я этим обязан?
Одну секунду она испытывала безумную надежду, что он скажет: «Вам!» Но он сказал:
— Даниэлю!… Наша дружба была прежде всего обменом признаниями. Меня спасли привязанность и доверие Даниэля.
— Как меня, — прошептала она, — совсем как меня! У меня не было друзей, кроме Даниэля.
