Им не надоедало объяснять себя друг другу и друг через друга и смотреть друг другу в глаза жадным и радостным взором. Каждый из них ждал, как признания, как последнего доказательства их взаимного понимания, чтобы на его улыбку ответила улыбка другого. Какое это было удивительное и сладостное чудо — ощущать, как другой так легко проникает в тебя своей интуицией, и обнаруживать между ним и собою такое сходство! Им казалось, что этот обмен признаниями неисчерпаем и что в данный момент на свете нет ничего важнее этого взаимного изучения.
— Да, это Даниэлю я обязан тем, что не погиб… А также Антуану… — добавил он, немного подумав.
Лицо девушки невольно приняло немного холодное выражение, и он тотчас же это заметил.
В некотором замешательстве он вопросительно взглянул на неё.
— А вы хорошо знаете моего брата? — спросил он наконец, готовый с полной убеждённостью произнести Антуану целый панегирик.
Она чуть не призналась: «Я его терпеть не могу», — но сказала только:
— Мне не нравятся его глаза.
— Глаза?
Как выразитъ свою мысль, не обидев Жака? И всё же она не хотела скрывать ничего, даже того, что могло быть ему неприятно.
Он, заинтригованный, стал настаивать:
— Почему вам не нравятся его глаза?
Она немного подумала:
— У меня такое впечатление… что они не умеют, что они разучились видеть, что хорошо, а что нехорошо…
Странное суждение, поставившее Жака в тупик. И тут он вспомнил то, что ему как-то сказал об Антуане Даниэль: «Знаешь, что меня привязывает к твоему брату? Его способность свободно судить обо всём». Даниэля восхищало умение Антуана самым естественным образом рассматривать любой вопрос как таковой, будто он исследовал анатомический препарат, вне каких-либо моральных соображений. Такая направленность ума была весьма привлекательна для потомка гугенотов.
Взгляд Жака, казалось, требовал разъяснений. Но Женни противопоставляла этому взгляду такую спокойную, замкнутую маску, что он не осмелился расспрашивать подробнее.
«Непроницаема», — подумал он.
Официантка в розовом корсаже пришла убрать со стола. Она предложила:
— Сыр? Фрукты? По чашечке кофе?
— Мне больше ничего, — сказала Женни.
— Тогда чашку кофе, только одну.
Они подождали, пока подадут кофе, и лишь после этого возобновили прерванный разговор. Жак украдкой разглядывал Женни и снова заметил, насколько выражение её глаз несхоже с выражением лица, насколько глаза «старше», чем прочие черты, такие юные и словно незавершённые.
Он непринуждённо наклонился к ней.
— Можно мне посмотреть вам в глаза? — сказал он, улыбаясь, чтобы как-то извинить это разглядывание. — Я хотел бы
Она тоже смотрела на него, но без улыбки, немного устало.
— Ну вот, — продолжал он, — когда вы делаете усилие, чтобы быть внимательной, переливчатая голубизна суживается… А зрачок становится всё меньше и меньше, пока не превращается в маленькую точку, круглую и чёткую, как дырочка, пробитая шилом… Как много воли в ваших глазах!
Тут ему пришла в голову мысль, что из Женни вышел бы замечательный товарищ в борьбе. И сразу же на него опять нахлынули все текущие заботы. Он машинально повернул голову, чтобы взглянуть на стенные часы.
Внезапно обеспокоенная тем, что он так помрачнел, Женни прошептала:
— Жак, о чём вы думаете?
Он резким жестом откинул со лба прядь.
— Ах, — сказал он, невольно сжимая кулаки, — я думаю о том, что в Европе есть сейчас несколько сот человек, которые ясно разбираются во всём и надрываются ради спасения всех прочих, но не могут добиться, чтобы те, кого они хотят спасти, выслушали их! Это трагично и нелепо! Удастся ли нам преодолеть инертность масс? Смогут ли они вовремя…
Он продолжал говорить, и Женни делала вид, что слушает, но она не слышала его слов. Поймав взгляд Жака, устремлённый на стенные часы, она уже не могла сосредоточиться и не в силах была справиться со своим сердцебиением. Три дня без него!… Она боролась с тревогой, которой ни за что не хотела обнаружить, и испытывала мучительную радость оттого, что ещё несколько минут он побудет подле неё, живой и близкий, следила за выражением его лица, за тем, как сжимались его челюсти, за тем, как хмурились брови, как блестели его подвижные глаза, — не стараясь вникнуть в то, что он говорит, и теряясь в сумятице слов и мыслей, словно среди разлетающихся снопами искр.
Он вдруг умолк.
— Вы меня не слушаете!…
Её ресницы затрепетали, и она покраснела:
— Нет…
Затем ласковым движением протянула к нему руку, прося прощения. Он взял её руку, повернул ладонью вверх и прижался к ней губами. Он тотчас же ощутил, как дрогнули все её мускулы до самого плеча, и с лёгким смятением, — новым для него смятением, — заметил, что эта маленькая ручка не пассивно отдавалась ему, но страстно прижималась к его губам.
Однако время истекало, а ему нужно было сделать ей ещё одно признание.
