Спать!… Теперь это было единственное, чего он хотел. Всё равно где — хоть на первой попавшейся скамейке… Он пытался осмотреться в этой части города, которую плохо знал. И вдруг очутился на пустынной площади, через которую уже проходил сегодня днём в сопровождении Патерсона и Альфреды… Ну же! Ещё одно усилие! Гостиница, в которой англичанин снял комнату, должна быть неподалёку…
И действительно, Жак, разыскал её без особого труда.
Он только успел снять ботинки, пиджак, воротничок и полуодетый бросился на кровать.
Когда Жак открыл глаза, комната была ярко освещена. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться к действительности. Он увидел спину какого-то мужчины, стоявшего на коленях в глубине комнаты: Патерсон… Англичанин наскоро укладывал кое-какую одежду в раскрытый на полу чемодан. Он уже уезжал? Который час?
— Это ты, Пат?
Патерсон, не отвечая, запер чемодан, поставил его возле двери и подошёл к кровати. Он был бледен и глядел вызывающе.
— Я её увожу! — бросил он.
Какая-то угроза дрожала в его голосе.
Жак ошеломлённо смотрел на него припухшими, усталыми глазами.
— Тс! Молчи! — заикаясь, вымолвил Патерсон, хотя Жак даже не пошевелил губами. — Я знаю!… Но это так! И тут уж ничего не поделаешь!…
Внезапно Жак его понял. Он во все глаза смотрел на англичанина, как ребёнок, которому приснился страшный сон.
— Она внизу, в такси. Она на всё решилась. Я тоже. Она ему ничего не сказала, она его жалеет, не хочет ничего ему говорить и даже не захотела взять свои вещи. Мы уезжаем, она с ним не увидится. С первым же поездом на Остенде. Завтра вечером будем в Лондоне… И всё кончится само собой. Тут уж ничего не поделаешь!
Жак выпрямился. Он опирался головой о деревянную спинку кровати и не говорил ни слова. «У него лицо убийцы», — подумал он.
— У меня это уже долгие месяцы! — продолжал Патерсон, неподвижно стоя под лампой. — Но я не осмеливался… Только сегодня вечером я узнал, что она тоже… Бедная
Жак вытянул руки на постели, слегка запрокинул голову и, ощущая в глазах боль от яркого света, лежал без движения. Окно было открыто. Комары, которых он и не пытался прогнать, жужжали ему прямо в уши. Он ощущал тошнотную слабость, будто человек, потерявший много крови.
— Каждый имеет право жить! — с какой-то свирепостью продолжал англичанин. — Можно требовать от кого-нибудь, чтобы он бросился в воду спасать человека, но нельзя требовать, чтобы он всё время держал голову утопающего над водой, пока сам не погибнет!… Она хочет жить. Ну, так вот я здесь, и я её увожу!… Тс!…
— Я вас не упрекаю, — прошептал Жак, не пошевелив головой. — Но я думаю о
—
— Может быть, он умрёт от этого, Пат.
Губы Патерсона полуоткрылись, и его мертвенно-бледные черты свело судорогой, словно он получил удар в лицо. Жак не мог вынести вида этого лица, которое вдруг показалось ему омерзительным. «Убийца», — снова подумал он. Жак на секунду отвёл глаза, затем продолжал глухим голосом:
— Я думаю о партии. Партии сейчас нужны её вожди. Больше, чем когда-либо… Это предательство, Пат. Двойное предательство, предательство во всех смыслах.
Англичанин отступил к самой двери. Надетая набок фуражка, мертвенная бледность лица, взгляд загнанного зверя, гримаса, искривившая рот, — всё это внезапно придало ему вид бродяги-хулигана. Он быстро нагнулся и схватил чемодан. Теперь он был похож не на убийцу, а на взломщика.
—
Как только дверь за ним закрылась, мысль о Женни с нестерпимой остротой завладела Жаком. Почему о Женни?… Он услышал, как внизу, на безмолвной улице, от дома отъехала машина. Долгое время лежал он без движения, упираясь головой в деревянную спинку кровати, уставив глаза на закрытую дверь. Перед ним вставало то красивое лицо Пата, его ясный взгляд, его улыбка белокурого мальчика, то эта мрачная маска выгнанного слуги, вора, пойманного с поличным, постыдная, наглая маска… Отвратительно искажённая страстью… Не таков ли был его облик там, в переходах метро, когда он бежал за Женни? И разве в тот день он не был тоже способен на гнусности, на предательство?
В половине седьмого Жак, который так и не смог заснуть, побежал к Мейнестрелю.
