Внизу он прошёл мимо дверей конторы, не заходя внутрь. Жак подумал: «Он позаботился даже о том, чтобы заранее расплатиться!»
— Женевский экспресс… Семь часов пятьдесят минут, — пробормотал Мейнестрель, взглянув на расписание поездов, висевшее на стене вестибюля. — А ты? Едешь восьмичасовым парижским? У тебя как раз хватит времени усадить меня в вагон. Видишь, как всё хорошо устроилось!…
Короткий тёплый ливень только что омыл Париж, и полуденное солнце сверкало ещё более жгучим блеском, когда Жак сошёл с бельгийского поезда.
Он был мрачен. Дурных предзнаменований становилось всё больше и больше. Симптомы, с которыми он сталкивался во время поездки, все, как один, вызывали тревогу. Поезд был переполнен. Сильное возбуждение царило среди жителей прифронтовых областей. Солдаты и офицеры, находившиеся в отпуске в департаменте Нор, получили телеграфное распоряжение вернуться в свои полки. Не попав в один вагон с французскими социалистами, выехавшими из Брюсселя тем же поездом, что и он, Жак сел в купе, набитое северянами[149]. Не будучи знакомы, они всё-таки разговаривали, передавали друг другу газеты, делились новостями, обсуждая события с беспокойством, в котором удивление, любопытство, даже недоверие занимали, пожалуй, ещё большее место, нежели страх: видимо, большинство из них уже свыклось с мыслью о возможной войне. Меры предосторожности, которые, судя по сообщениям этих людей, принимало французское правительство, говорили о многом. Железнодорожные пути, мосты, акведуки, заводы, имеющие отношение к военной промышленности, уже повсюду охранялись воинскими частями. Батальон кадровой армии занял мельницы в Корбейле: «Аксьон франсез» обвинила их управляющего в том, что он офицер запаса германской армии. В Париже водопроводы, водохранилища находились под охраной войск. Какой-то господин с орденом рассказывал с доскональными подробностями, как знающий инженер, о работах, спешно предпринятых на Эйфелевой башне для усовершенствования оборудования станции беспроволочного телеграфа. Один парижанин, конструктор автомобилей, жаловался на то, что несколько сот машин, случайно собранных вместе для пробега, были если не реквизированы, то, во всяком случае, задержаны на месте впредь до нового распоряжения.
Из «Юманите», которую Жаку удалось раздобыть на вокзале в Сен-Кантене, он с изумлением и гневом узнал, что накануне, в среду, 29-го числа, правительство имело наглость в последнюю минуту запретить митинг, организованный Всеобщей конфедерацией труда в зале Ваграм, куда были созваны для выражения массового протеста все рабочие организации Парижа и предместий. Те из манифестантов, которые всё же пришли в квартал Тери, были отброшены неожиданным натиском полиции. Стачки не прекратились даже с наступлением ночи; ещё немного, и колонны демонстрантов дошли бы до министерства внутренних дел и до Елисейского дворца. Этот акт националистически настроенного правительства приписывался возвращению Пуанкаре и, по-видимому, говорил о том, что власти намерены остановить проявление всё нарастающего недовольства рабочих, не считаясь с правом собраний и попирая самые старинные республиканские свободы.
Поезд опоздал на полчаса. Выходя из буфета, — Жак зашёл туда съесть бутерброд, — он столкнулся со старым журналистом, которого несколько раз встречал в кафе «Прогресс», с неким Лувелем, сотрудником «Гэр сосьяль». Он жил в Крейле и ежедневно приезжал в редакцию, где проводил все вечера. Они вместе вышли из вокзала. Привокзальный двор, дома на площади были ещё украшены флагами: возвращение президента республики, состоявшееся накануне, вызвало в Париже взрыв патриотических чувств; Лувель сам был его свидетелем и сейчас рассказывал о нём с неожиданным волнением.
— Знаю, — оборвал его Жак. — Этим полны все газеты. Омерзительно! Полагаю, что вы им не подпеваете в «Гэр сосьяль»?
— В «Гэр сосьяль»? Ты, значит, не читал статей патрона за последние дни?
— Нет. Я только что из Брюсселя.
— Ты отстал, приятель.
— Как! Значит, и Гюстав Эрве[150]?…
— Эрве не слабоумный мечтатель… Он видит вещи, как они есть… Вот уже несколько дней, как он понял, что война неизбежна и что было бы безумно, даже преступно продолжать противодействие… Достань его статью от вторника, и ты увидишь, что…
— Эрве — социал-патриот?
— Если хочешь, социал-патриот… Попросту реалист! Он честно признаёт, что нельзя обвинять правительство ни в одном подстрекательском действии. И заключает отсюда, что если Франции придётся драться за свою землю, то ничто во французской политике этих последних недель не оправдает отступничества пролетариата.
— Эрве сказал такую вещь?
— Он даже написал, и написал без всяких увёрток, что это было бы изменой! Ибо, в конце концов, земля, которую придётся защищать, — это родина Великой революции.
