В пансионе все ещё спали. Только старуха уборщица мыла вымощенный плитками пол вестибюля. Жак с минуту колебался: возвратиться или подняться наверх? Если он хотел попасть на восьмичасовой поезд, нельзя было откладывать это посещение. А после происшедшей ночью сцены он не мог решиться уехать из Брюсселя, не повидавшись с другом.
Он осторожно стукнул в дверь комнаты Пилота. Ответа не последовало. Не ошибся ли он? Нет. Вчера он приходил именно сюда, в номер девятнадцать. Может быть, Мейнестрель, напрасно прождав целую ночь, заснул?… Жак собирался постучать ещё раз, но тут ему показалось, что за дверью он слышит быстрый шорох босых ног, что чьи-то пальцы коснулись замка. Безумная, страшная мысль пронзила его. Инстинктивно схватился он за ручку и нажал на неё. Дверь открылась, задев Мейнестреля как раз в тот момент, когда он намеревался повернуть ключ в замке.
Они оглядели друг друга с ног до головы. На ледяном лице Пилота не было никакого определённого выражения: может быть, след досады… В течение секунды он, казалось, колебался. Оттолкнёт ли он гостя, запрёт ли перед ним дверь? У Жака возникло такое подозрение. Повинуясь той же интуиции, которая заставила его нажать на ручку, он плечом толкнул дверь и вошёл.
С первого же взгляда он заметил, что комната изменилась, словно увеличилась. Стол, стулья были придвинуты к стенам, посредине, перед зеркальным шкафом, оставалось свободное пространство. Кровать была в беспорядке, но застлана одеялом. Прибранная комната казалась для чего-то подготовленной. Сам Мейнестрель тоже: на нём была голубоватая пижама, на которой ещё виднелась сделанная утюгом складка. На вешалке ничего не висело. На умывальнике не было никаких принадлежностей туалета. Казалось, всё уже было уложено для отъезда в два закрытых чемоданчика, стоявших у окна. Но ведь не мог же Пилот выйти на улицу прямо в пижаме и босой.
Взгляд Жака снова обратился к Мейнестрелю. Тот не двигался с места, он смотрел на Жака. Он не шевелился, но, казалось, не слишком твёрдо стоял на ногах. Он был похож на больного, который только что подвергся операции и проснулся после наркоза, на мертвеца, исторгнутого из небытия.
— Что вы
— Я? — переспросил Мейнестрель. Его веки невольно опустились. Шатаясь, он отступил к стене и прошептал, словно плохо расслышал заданный ему вопрос: — что я
Затем, сев за стол, он молча сжал голову руками. Даже на столе царил какой-то странный порядок. Два запечатанных письма лежали друг подле друга адресами вниз, а на сложенной газете — разные личные вещи: вечное перо, бумажник, часы, связка ключей, бельгийские деньги.
Жак несколько мгновений стоял в полной растерянности, не решаясь шевельнуться. Затем подошёл к Мейнестрелю, который сейчас же поднял голову и прошептал:
— Тс-с…
Он с усилием поднялся, сделал, прихрамывая, несколько шагов, снова повернулся к Жаку и повторил ещё раз, но уже другим тоном:
— Что я собираюсь делать?… Да ничего, мой мальчик. Я оденусь… а потом уйду отсюда вместе с тобой.
Не глядя на Жака, он раскрыл один из чемоданчиков, извлёк оттуда носильные вещи, разложил их на кровати, развернул газету, вынул из неё запылённые ботинки и начал одеваться, словно находился один в комнате. Одевшись, он подошёл к столу и, всё так же не замечая Жака, который молча сел в стороне, взял оба письма, разорвал на мелкие клочки и бросил их в камин.
В этот момент Жак, не спускавший с него глаз, увидел, что камин полон золы от только что сожжённой бумаги. «Неужели у него было столько личных бумаг? — подумал он. И внезапно его обожгла мысль: — Документы Штольбаха!» Он бросил растерянный взгляд на раскрытый чемоданчик: в нём находилось мало вещей, и среди них не было видно пакета с бумагами. «Наверное, он переложил их в другой чемоданчик», — сказал себе Жак, не желая задерживаться на абсурдном подозрении, мелькнувшем у него в уме.
Мейнестрель возвратился к столу. Он собрал деньги, бумажник, ключи и аккуратно разложил всё это по карманам.
И только тогда он, казалось, вспомнил о присутствии Жака. Он посмотрел на него, подошёл к нему.
— Ты хорошо сделал, что пришёл, мой мальчик… Кто знает, может быть, ты оказал мне услугу… — Лицо его было спокойно. Он как-то странно улыбался. — Видишь ли, ничто не заслуживает того… Ничего на свете не стоит желать, но также и бояться ничего на свете не стоит… Ничего… Ничего…
Неожиданным жестом он протянул Жаку обе руки. И когда Жак с волнением схватил их, Мейнестрель прошептал, не переставая улыбаться:
—
Он подошёл к чемоданчикам и взял один из них. Жак тотчас же нагнулся, чтобы взять другой.
— Нет, этот не мой… Я его оставлю здесь.
И в его затуманенном взгляде мелькнула улыбка, полная душераздирающей грусти и нежности.
«Он уничтожил документы», — подумал потрясённый Жак. Но не посмел задать ни одного вопроса. Вместе они вышли из комнаты. Мейнестрель волочил ногу немного больше обычного.
