— Вначале, — невнятно заговорил Рюмель заглушённым подушкой голосом, — систематически саботировала все усилия, предпринимавшиеся для сохранения мира, по-видимому, Австрия. Теперь это, бесспорно, Россия… — Он встал и начал одеваться. — Таким образом, это она своей непримиримостью подавила новую попытку английского посредничества. Вчера в Лондоне серьёзно поработали и кое-что придумали: Англия предложила временно принять оккупацию Белграда как совершившийся факт, просто как залог, взятый Австрией, но потребовать взамен, чтобы Австрия открыто заявила о своих намерениях. Это могло бы всё же послужить исходной точкой для начала переговоров. Но для этого требовалось единодушное согласие держав. И вот Россия наотрез отказала в своём: она поставила непременным условием официальное прекращение военных действий в Сербии и вывод из Белграда австрийских войск, что при настоящем положении вещей значило потребовать от Австрии совершенно неприемлемого отступления! И снова всё разрушено. Нет, нет, дорогой мой, нечего обольщаться. Россия повинуется твёрдому решению, которое, очевидно, было принято ею не вчера. Она ничего больше не хочет слышать: она не намерена отказываться от этой войны, надеется извлечь из неё выгоду, и всех нас втянет в эту игру… Нам её не избежать!
Он надел пиджак и машинально направился к камину, чтобы проверить в зеркале, хорошо ли завязан галстук, но на полдороге обернулся:
— А думаете, хоть кто-нибудь из нас действительно знает правду? Ложных известий гораздо больше, чем истинных… Как в них разобраться? Подумайте, дорогой мой, ведь вот уже две недели, как повсюду, во всех кабинетах министров иностранных дел и начальников генеральных штабов без умолку звонит телефон, требуя немедленных ответов, не оставляя времени измученным носителям власти ни на размышление, ни на изучение вопроса! Подумайте о том, что во всех странах на столах канцлеров, министров, глав государств ежечасно скапливаются груды шифрованных телеграмм, разоблачающих тайные намерения соседних наций! Это неистовый перезвон новостей, противоречивых утверждений, из которых каждое важнее и неотложнее другого! Как разобраться в этом адском сумбуре? Какое-нибудь ультраконфиденциальное сообщение, полученное нами через наши секретные органы, раскрывает неожиданную, непосредственную опасность, которая может ещё быть предотвращена быстрым ответным ударом. Проверить это невозможно. Если мы решимся на удар, а известие окажется ложным, наша инициатива осложнит положение, быть может, вызовет решительный шаг противника, подвергнет опасности идущие к концу переговоры. Если же не решимся, а опасность вдруг окажется реальной? Завтра действовать будет уже поздно… Европа буквально шатается, словно пьяная, под этой лавиной известий, наполовину истинных, наполовину ложных…
Он ходил взад и вперёд по комнате, неловко поправляя воротничок, почти шатаясь, — как и Европа, — от сумятицы своих мыслей.
— Бедные министры! — пробурчал он. — Всякий бросает в них камнем… А между тем только они имели возможность спасти дело мира. И, быть может, это удалось бы им, если бы они могли посвятить всю свою энергию существу спора. Но главные их силы расходуются на то, чтобы оберегать самолюбие отдельных людей и наций! Это очень печально, друг мой…
Он остановился возле Антуана, который молча закрывал ящик с инструментами.
— И кроме того, — продолжал Рюмель, как бы невольно думая вслух, — дипломаты, члены правительства сейчас уже не единственные, кто решает… Здесь, на Кэ-д’Орсе, у всех нас создалось за последние дни впечатление, что время политики и дипломатии прошло… Теперь в каждой стране есть люди, которые одержали верх, — это военные… Сила у них: они кричат о защите национальной безопасности, и все гражданские власти капитулируют перед ними… Да, даже в наименее воинственных странах реальная власть находится уже в руках генеральных штабов… А раз дело дошло до этого, мой милый, раз дело дошло до этого… — Он сделал неопределённый жест. Кривая и бессмысленная улыбка опять появилась у него на губах.
Зазвонил телефон.
В течение нескольких секунд Рюмель пристально смотрел на аппарат.
— Дьявольский механизм, — прошептал он, не поднимая глаз. — Механизм, который как бы действует сам собой… Мы катимся в пропасть, словно поезд с неисправными тормозами. Увлечённый собственной тяжестью, он мчится теперь под уклон с быстротой, возрастающей с минуты на минуту… с головокружительной быстротой. Кажется, что события
