Семья Тибо. Том 2 полностью

— Окончательно — нет. Пока ещё нет… Утром даже получена инструкция объявить, что атмосфера немного разрядилась. Германия взяла на себя труд официально нас предупредить, что она не проводит мобилизации: напротив, она ведёт «переговоры». С Веной и с Петербургом. Поэтому в данный момент нам трудно взять на себя инициативу, которая повлекла бы за собой риск…

— Но ведь этот германский жест — хороший знак!

Рюмель остановил его взглядом:

— Хитрость, мой друг! Не более как хитрость! Показная сдержанность, чтобы попытаться, если возможно, привлечь Италию на сторону Центральных держав. Жест, который фактически не может иметь никаких последствий: Германия знает не хуже нас, что Австрия больше не может, а Россия не хочет отступать.

— То, что вы говорите просто ошеломляет…

— Ни Австрия, ни Россия… ни остальные, впрочем… Да, дорогой мой, это-то и делает положение дьявольски трудным: почти везде, в каждом правительстве, есть ещё стремление к миру, но в то же время сейчас уже повсюду есть стремление к войне… Нет больше ни одного правительства, которое, оказавшись силою обстоятельств поставленным перед этой грозной гипотезой, не сказало бы себе: «В конце концов, это игра… и, быть может, удобный случай, — надо им воспользоваться!» Да, да! Вы отлично знаете, что каждая европейская нация всегда имеет про запас какую-то тайную цель, всегда стремится извлечь какую-то выгоду из той войны, в которую её могут втянуть…

— Даже мы?

— Самые миролюбивые из наших правителей уже говорят себе: «В конце концов, вот, пожалуй, удобный случай покончить с Германией… и снова завладеть Эльзас-Лотарингией». Германия надеется прорвать окружение, Англия — уничтожить германский флот и отхватить у немцев их торговлю и колонии. Каждый за катастрофой, которой он ещё хотел бы избежать, уже видит те барыши, которые, может быть, ему удастся получить, если… если эта катастрофа разразится.

Рюмель говорил тихим и монотонным голосом. Видимо, он до изнеможения устал говорить и в то же время был не в силах замолчать.

— Так что же? — спросил Антуан. Он испытывал чисто физическое отвращение к неуверенности, к ожиданию и в эту минуту почти предпочёл бы узнать, что война объявлена и остаётся только идти воевать.

— А кроме того… — начал Рюмель, не отвечая ему. Он замолчал, медленно запустил пальцы в свою длинную волнистую шевелюру и стиснул руками лоб.

В течение двух недель подряд, с утра и до вечера обсуждая все эти вопросы, слушая все эти споры, он, кажется, перестал уже полностью отдавать себе отчёт в важности событий, о которых сообщал. Стоя, опустив глаза, сжимая руками виски, он улыбался. Полы его рубашки колыхались вокруг ляжек, жирных, белых и покрытых светлым пушком. Его улыбка относилась не к Антуану. Это была неопределённая, кривая, почти бессмысленная улыбка, в которой, уж конечно, не было ничего «львиного». Следы самого явного изнурения читались на его одутловатом лице, на морщинистом, землистом лбу с прилипшими к нему от пота седыми завитками. Последние две ночи он провёл в министерстве. Он был больше чем измучен: потрясения этой исполненной драматизма недели подорвали, разрушили, исчерпали его силы, и он был словно попавшая на крючок рыба, которую долго водили зигзагами под водой. Благодаря впрыскиваниям (и таблеткам колы, которые он, несмотря на запрещение Антуана, глотал каждые два часа) ему ещё удавалось выполнять обычную повседневную работу, но в состоянии, близком к сомнамбулизму. Заведённый механизм ещё действовал, но у владельца его было такое ощущение, будто испортилась какая-то существенно важная деталь: машина перестала повиноваться.

Он внушал жалость. Однако Антуан хотел знать наверное; он повторил:

— А кроме того?

Рюмель вздрогнул. Не отнимая рук от лба, он поднял голову. Она казалась ему жужжащей и хрупкой, готовой треснуть от малейшего толчка. Нет, так не могло продолжаться: в конце концов, что-то должно было лопнуть там, внутри… В эту минуту он отдал бы всё на свете, пожертвовал бы своей карьерой, честолюбием ради двенадцати часов одиночества, полного покоя, — всё равно где, пусть даже в тюремной камере.

Тем не менее он продолжал, ещё больше понизив голос:

— И кроме того, нам доподлинно известно следующее: Берлин предупредил Петербург, что при малейшем усилении русской мобилизации Германия тоже немедленно объявит мобилизацию… Своего рода ультиматум!

— Но что же мешает России приостановить мобилизацию? — вскричал Антуан. — Ведь только вчера было сообщение о том, что царь предлагает третейский суд Гаагского трибунала!