Она не шевельнулась, но он почувствовал, что она вся сжалась, и увидел полный отчаяния взгляд, который она бросила на него. Он сильнее прижал её к груди, покрыл поцелуями побледневшее, расстроенное лицо. Ему было жаль её, и вся тяжесть событий внезапно стала для него ещё мучительней от этой немой скорби, помочь которой он был не в силах.
— Не могу же я взять вас с собой… — прошептал он, словно думая вслух.
Она вздрогнула и решилась произнести:
— А почему бы нет?
Не успел он понять, что Женни собирается делать, как она выскользнула из его объятий, открыла шкаф, вынула шляпу, перчатки.
— Женни! Я сказал так, но… Послушайте, это невозможно… Мне надо столько сделать, повидать стольких людей… Я должен зайти в «Юма»… в «Либертэр»… в другие места… вечером в Монруж… Куда вы денетесь, пока я буду там?
— Я останусь внизу, на улице, — ответила она умоляющим тоном, который удивил их обоих. Она отбросила всю свою гордость. Эти три дня разлуки преобразили её. — Я буду ждать вас столько, сколько понадобится… Я ни в чём не стесню вас… Позвольте пойти с вами, Жак, позвольте мне разделить вашу жизнь… Нет, об этом я вас не прошу, я знаю, что это невозможно… Но не оставляйте меня… здесь… с этими газетами!
Никогда ещё он не чувствовал её такой близкой: это была новая Женни — боевой товарищ!
— Я беру вас с собой! — весело вскричал он. — И познакомлю с моими друзьями… Вы увидите… А вечером мы вместе пойдём на митинг в Монруж… Идёмте!
— Прежде всего надо покончить с этим делом о наследстве, — решительно заявил он, как только они очутились на улице. — А затем надо будет узнать, насколько верны известия «Пари-Миди».
Голос его звучал весело. Присутствие молодой девушки вернуло ему былое оживление — оживление его лучших дней. Он взял Женни под руку и увлёк её за собой, направляясь быстрыми шагами к Люксембургскому саду.
В конторе маклера (так же как в филиалах банков, в почтовых отделениях, в сберегательных кассах) толпа осаждала окошечки, обменивая бумажные деньги на звонкую монету. На Бирже уже два дня была паника. Биржевые маклеры и крупные биржевые волки ходатайствовали перед правительством о моратории, который на всякий случай позволил бы перенести июльские платежи на конец августа.
— Надо сказать, что вы недурно осведомлены, сударь, — признался уполномоченный, подмигнув ему с почтительным видом. — Через сорок восемь часов мы уже не могли бы исполнить ваше распоряжение.
— Знаю, — невозмутимо ответил Жак.
Несколькими часами позже половина внушительного состояния, оставленного г‑ном Тибо, за вычетом двухсот пятидесяти тысяч франков в южноамериканских процентных бумагах, — реализовать их в столь короткий срок оказалось невозможно, — была стараниями Стефани передана в осторожные и умелые руки, которые взялись менее чем через сутки предоставить этот анонимный дар в распоряжение Международного бюро.
Приблизительно в этот же час Антуан поднимался по лестнице министерства иностранных дел, чтобы сделать Рюмелю его обычное впрыскивание. В последнее время, особенно после возвращения министра, дипломат, не знавший отдыха ни днём, ни ночью, вынужден был отказаться от визитов на Университетскую улицу, а так как его переутомлённый организм более чем когда-либо нуждался в этом ежедневном подстёгивании, то было условлено, что доктор будет регулярно приходить в министерство. Антуан охотно пошёл на это нарушение своего расписания: двадцать минут, проведённых в кабинете Рюмеля, ежедневно вводили его в курс дипломатических дел, и он считал, что благодаря этой счастливой случайности принадлежит к узкому кругу лиц, наиболее осведомлённых во всём Париже.
Несколько человек ожидали приёма в зале и в соседней маленькой гостиной. Но привратник знал доктора и провёл его служебным ходом.
— Итак, — сказал Антуан, вынимая из кармана номер «Пари-Миди», — события разворачиваются?
— Tc-c! — произнёс Рюмель, поднимаясь с места и нахмурив брови. — Уничтожьте это, и поскорее… Мы немедленно дали опровержение! Правительство намерено возбудить судебное преследование за эту наглую утку. А пока что полиция уже наложила арест на всё, что осталось от тиража.
— Так, значит, это ложь? — спросил Антуан, сразу успокоившись.
— Н… нет.
Антуан, ставивший в это время свой ящик с инструментами на угол письменного стола, поднял голову и молча посмотрел на Рюмеля, который с измученным видом медленно раздевался.
— Сегодня ночью у нас действительно было жарко… — Тембр его голоса, приглушённого усталостью, показался Антуану изменившимся. — В четыре часа утра все мы были ещё на ногах, и нам было не слишком весело… Военный министр вместе с морским были срочно вызваны в Елисейский дворец, где уже находился премьер-министр. Там в течение двух часов действительно рассматривались… крайние меры.
— И… они не были приняты?
