— На что ты рассчитываешь сейчас? — крикнул он. — На твои пресловутые «рабочие массы»? На всеобщую забастовку?
— Да! — твёрдо произнёс Жак.
Старый типограф, так похожий на Христа, судорожно пожал плечами.
— Всеобщая забастовка? Как бы не так! Кто говорит о ней сегодня? Кто ещё смеет о ней думать?
— Я!
— Ты? Так ты не видишь, что это жалкое стадо, которое хотелось бы спасти даже против его воли, в подавляющем большинстве состоит из забияк, задир, головорезов, всегда готовых принять вызов?… Из людей, которые первыми схватятся за винтовки, как только их уверят в том, что хоть один немец перешёл границу?… Если взять каждого в отдельности — это обычно славный малый, который говорит, что никому не хочет зла, и сам в это верит. Но в нём есть ещё целые залежи хищных разрушительных инстинктов — инстинктов, которых он стыдится и которые скрывает, но которые, несмотря ни на что, кипят в нём, и он всегда рад их удовлетворить, как только ему предоставляют для этого удобный случай… Человек есть человек, ничего с этим не поделаешь!… Итак, если нельзя рассчитывать на отдельные личности, на кого же ты рассчитываешь? На вождей? На каких вождей? На вождей европейского пролетариата? Или на наших? На наших милых избранников, на социалистических депутатов? Ты, значит, не видишь, что они делают? Они снова и снова кричат о своём доверии к Пуанкаре! Ещё немного — и они заранее подпишутся под объявлением войны, которое будет исходить от него!
Он круто повернулся и ещё раз обошёл всю комнату.
— Нет, — проговорил Жак. — У нас есть Жоресы… У других — Вандервельде, Гаазе…
— Ах, так ты рассчитываешь на великих вождей? — продолжал Мурлан, подойдя к Жаку вплотную. — Но ведь ты их видел в Брюсселе, и видел близко! Неужели же ты думаешь, что если бы эти ничтожества были людьми — людьми, которые по-настоящему решились защищать мир революционным действием, им не удалось бы договориться между собой и дать европейскому социализму единый лозунг? Нет! Они добились популярности, предали анафеме правительства! А потом? А потом они побежали в почтовые отделения и стали отправлять умоляющие телеграммы кайзеру, царю, Пуанкаре, президенту Соединённых Штатов, папе! Да, папе, чтобы он пригрозил Францу-Иосифу преисподней!… А что делает твой Жорес? Он каждое утро, как презренный трус, отправляется к Вивиани и тянет его за рукав, заклиная своего «дорогого министра» кричать погромче, чтобы напугать Россию!… Нет! Рабочий класс обманут собственными вождями! Вместо того чтобы с решительностью возглавить движение, направленное против угрозы войны, они предоставили полную свободу действия националистам, они отказались от возможности революционного восстания, они отдали пролетариат во власть торжествующего капитализма!…
Он отошёл шага на два, но внезапно круто повернул назад.
— И к тому же никто не разубедит меня в том, что твой Жорес просто позирует перед зрителями. В глубине души он знает не хуже меня, что партия разыграна! Что всё потеряно! Что завтра Россия и Германия кинутся в драку! И что Пуанкаре хладнокровно согласится на войну!… Во-первых, потому, что он захочет выполнить преступные обязательства, которые взял на себя в Петербурге, а во-вторых… — Он замолчал, подошёл к двери, осторожно приоткрыл её и впустил серую кошку с тремя котятами. — Иди, иди, киска… А во-вторых, потому, что ему до смерти хочется быть тем человеком, кто попытается вернуть Франции Эльзас-Лотарингию!
Он подошёл к книжным полкам, занимавшим простенок между окнами и заваленным книгами и брошюрами. Взяв какую-то книгу, он несколько раз похлопал по ней ладонью, словно трепал по шее лошадь.
