Поток пригородных жителей разливался широкими волнами, хлынувшими из Лионского вокзала, из трамваев, из метро. Они на минуту останавливались на залитой солнцем площади с газетами в руках и бросали озабоченные, любопытные взгляды на всё кругом, словно желая убедиться, перед тем как приступить к работе, что угроза войны не изменила Париж за эту ночь.
В кафе непрестанно менялись люди; озабоченные, встревоженные, они громко разговаривали друг с другом.
Один из посетителей рассказал, что послал жену в мэрию навести точные справки относительно срока его мобилизационного предписания, и с видимой гордостью сообщил, что ввиду большого притока публики число служащих в справочных бюро при военных канцеляриях увеличили втрое.
Шофёр такси со смехом показывал номер иллюстрированного журнала: на одной и той же странице, совсем рядом, там были изображены возвращение в Берлин кайзера и возвращение Пуанкаре в Париж — два симметричных символических рисунка, где главы двух государств, ступив на подножку автомобилей, одним и тем же воинственным жестом отвечали на приветственные клики своих исполненных доверия народов.
Муж и жена средних лет вошли и приблизились к оцинкованной стойке. Жена испуганно смотрела на посетителей, ища дружеского взгляда. Они сейчас же заговорили.
Муж сказал:
— Мы из Фонтенебло. Там уже началось.
И он замолчал.
Жена, более словоохотливая, пояснила:
— Вчера вечером к офицеру седьмого драгунского, — он живёт на той же площадке, что и мы, — пришли сказать, чтобы он живо собирался. А потом среди ночи нас разбудил конский топот. Кавалерия получила приказ выступать.
— Куда? — спросила кассирша.
— Не знаю. Мы вышли на балкон. Весь город был у окон. Не слышно было ни одного крика, ни одного слова. Они убегали, как воры… без музыки, в походной форме… Потом потянулись полковые обозы, повозки с снаряжением… Они шли и шли. До самого утра.
— В мэрии, — подхватил муж, — вывесили приказ о реквизиции лошадей, мулов, повозок, даже фуража!
— Всё это скверно пахнет, — заявила кассирша с заинтересованным и почти довольным видом.
— Запас третьей очереди уже призван, — сказал кто-то.
— Старики! Да что вы!
— Да, да! — подтвердил официант, остановившись с каким-то блюдом. — Видно, им надо было собрать людей заранее, чтобы охранять мосты, узловые станции, словом — всё, чему грозит опасность… Я хорошо это знаю: у меня родного брата, — а ему уже сорок три, и живёт он около Шалона, — вдруг вызвали на вокзал. Там ему надели на башку старую фуражку, нацепили на куртку подсумки, дали в руки винтовку и — марш! Не угодно ли вам стать часовым у виадука? А тут, знаете ли, шутки плохи: чтобы подойти к мосту, нужен пропуск. Если его нет, приказано стрелять! Видно, кругом уже бродят шпионы.
— Я иду на второй день, — заявил, хотя никто его не спрашивал, маляр в белой холщовой блузе. Он сказал это, ни на кого не глядя, опустив глаза на рюмку, которую вертел в руке.
— Я тоже, — произнёс чей-то голос.
— А я — на третий! — вскричал толстый добродушный водопроводчик. — Но мне в Ангулем! И вы понимаете, что прежде чем пруссаки появятся у берегов Шаранты…
Он лихо подтянул мешок с инструментами, болтавшийся у него за спиной, и, усмехаясь, пошёл к двери.
— Впрочем, мне наплевать. Там будет видно… Надо же что-нибудь делать!
— Чему быть, того не миновать, — поучительно произнесла в заключение кассирша.
Жак сжимал кулаки. Молчаливый, напряжённый, он с изумлением всматривался в лица: он думал найти на них бурный протест, следы возмущения. Напрасно. Все эти люди были, по-видимому, захвачены событиями так неожиданно, что они ощущали себя выбитыми из колеи, ошеломлёнными, а быть может, под маской молодечества, и напуганными, но покорившимися или готовыми покориться.
Он встал, взял свой саквояж и поспешно вышел. Он испытывал сейчас особенное желание, даже потребность, повидаться с Мурланом.
Засунув руки в карманы чёрной блузы, старик типограф расхаживал по трём комнатам своей квартирки в нижнем этаже, где были распахнуты все двери. Он был один. Не останавливаясь, он крикнул: «Войдите!» — и обернулся лишь тогда, когда гость закрыл за собой дверь.
— Это ты, мальчуган?
— Здравствуйте. Нельзя ли мне оставить у вас это? — сказал Жак, поднимая свой саквояж. — Немного белья без меток. Никаких документов, никаких имён.
Мурлан утвердительно кивнул головой. Его взгляд оставался гневным и жёстким.
— Чего ради ты ещё торчишь здесь? — спросил он резко.
Жак посмотрел на него, озадаченный.
— Чего ты ждёшь, почему не убираешься восвояси? Разве вы не чувствуете, что на этот раз всё кончено, дурачьё?
— И это говорите вы? Вы, Мурлан?
— Да, я, — ответил он своим замогильным голосом.
Он стряхнул хлебные крошки, застрявшие у него в бороде, снова засунул руки в карманы и опять зашагал взад и вперёд.
Жак никогда ещё не видел у него такого расстроенного лица, таких потухших глаз. Надо было подождать, пока вспышка пройдёт. Он без приглашения взял стул и сел.
Мурлан два или три раза обежал все комнаты, словно зверь в клетке, потом остановился перед Жаком.
