У Леона был самый безразличный тон. Теперь Анна ненавидела его. Она не могла больше выносить этот вежливый, тягучий голос, постоянно встававший между Антуаном и ею, мешавший непосредственному, живому, почти физическому соприкосновению, которое она вымаливала на другом конце провода.
Не сказав ни слова, она повесила трубку и снова очутилась на тротуаре. «Ладно, всё равно! Я поеду туда!… Я увижу, лгут они мне или нет!»
Прежде всего надо было вернуться в своё такси. Она побежала, пробираясь сквозь толпу, в бешенстве, что уступает этой подхлестывавшей её страсти, но не в силах противостоять ей.
— Университетская улица, четыре-бис.
Ещё издали заметив свежевыкрашенный фасад, шторы, ворота, она вдруг почувствовала себя скованной страхом. Она представила себе, как Антуан, потревоженный во время завтрака, выходит из глубины прихожей с салфеткой в руке, высокомерно глядя на неё. Что она скажет ему? «Тони, я люблю тебя»? Её внезапно охватил ужас перед ним, перед его нахмуренными бровями, решительным подбородком, перед раздражённым и жёстким взглядом, который рисовался ей так живо.
Может быть, написать ему?
Она попросила бланк пневматички и наскоро написала: «Я должна тебя видеть, Тони, хотя бы на одну минуту. Когда угодно, где угодно. Позвони мне. Я жду. Я должна тебя видеть, мой Тони».
Эту фразу она повторяла себе не переставая. «Я должна его видеть». Она была уверена, что если увидится с ним хоть на одну минуту, то найдёт слова, чтобы удержать его, чтобы снова завладеть им.
Она опустила письмо в ящик и убежала, стыдясь самой себя.
Когда пневматичка прибыла на Университетскую улицу, Антуан ещё сидел за столом.
— Да нет, я верю вам, дорогой мой, — сказал он Руа, когда юноша с разгоревшимся лицом рассказал ему о шовинистических манифестациях, в которых он принимал участие накануне вечером. — У меня слишком много оснований вам верить! Мы наблюдаем сейчас бурную вспышку патриотизма… Только знаете, что мне напоминают эти славные юнцы, которые разгуливают по бульварам, желая доказать, что они одобряют войну?…
Леон вручил ему письмо. Антуан узнал почерк. Взгляд его омрачился.
— Они напоминают мне рекламу, которую я видел на стенах парижских домов, когда был ещё мальчишкой… — Продолжая говорить, он, не глядя, надорвал письмо. Наконец он взглянул на бумагу, тотчас разорвал её на мелкие клочки и закончил фразу: — На картинке было изображено стадо гусей… Они криками приветствовали повара, вооружённого длинным острым ножом… И надпись: «Да здравствует страсбургский пирог!» — Он бросил в тарелку обрывки письма и замолчал.
Между ним и Анной не произошло никакого объяснения. Просто со времени своей встречи с Симоном Антуан упорно избегал всякого посещения, всякого свидания, всякого телефонного разговора. Эта уклончивость, совсем ему не свойственная, не была преднамеренной, он сам страдал от неё, так как во всём любил ясность. Он намеревался решительно поговорить с Анной. Он даже думал об этом разговоре по несколько раз в день — каждый раз, когда Леон, опустив глаза, встречал его неизменной формулой: «Господина Антуана
Он считал свой случай из ряда вон выходящим. Он не подозревал, что подчиняется общему закону. Толчки, сотрясавшие Европу, пошатнули всё личное; искусственные узы, соединявшие людей, ослабевали, рвались сами собой; ветер, предвестник грозы, проносившийся над миром, срывал с веток тронутые червоточиной плоды.
Ещё не было двенадцати, когда Жак вернулся на улицу Обсерватории.
Женни не ждала его так рано. Она смущённо призналась, что проспала до девяти часов. Всё утро она жадно читала газеты, отыскивая хоть какие-нибудь известия об Австрии. Как только она заговаривала о судьбе матери, оставшейся в Вене, голос у неё начинал дрожать. Она встала и прошлась по комнате, закрыв лицо руками.
Он не знал, что сказать, чтобы, не солгав, успокоить её. Тяжесть событий увеличивалась для него этим беспомощным отчаянием, которое он видел так близко, совсем рядом, и ко всем прочим основаниям бороться за сохранение мира, находившегося под угрозой, у него прибавилось сейчас ребяческое желание избавить Женни от её тревоги.
— Сядьте, — сказал он. — Не стойте так, с таким несчастным видом… Я не могу этого видеть, дорогая… Ещё ничто не потеряно!…
Верить ему — большего она не желала. Чтобы успокоить её, он улыбнулся. Он с жаром заговорил о полномочиях Мюллера, об упорных надеждах Стефани. Он начал и сам увлекаться своей игрой. Он даже сказал ей с почти искренним воодушевлением:
