— Может быть, это даже хорошо, что опасность стала теперь такой очевидной, такой всеобщей. Ведь всё зависит сейчас от решительного поворота общественного мнения, который необходимо вызвать!
— Да, — произнесла она, неподвижно глядя перед собой.
Она нервно поднялась с места и пошла поправить штору; движения её были так порывисты, что шнур остался у неё в руке.
Он подошёл к ней, обнял за плечи, прижал к себе.
— Послушайте, успокойтесь, взгляните на меня… Мне здесь так хорошо. Я прихожу сюда немного передохнуть, набраться сил. Вы нужны мне… Мне нужно, чтобы вы верили!
Выражение её лица сейчас же изменилось, и она храбро улыбнулась.
— Ну вот и отлично! Теперь наденьте шляпу, я поведу вас завтракать.
— Давайте позавтракаем здесь! — предложила она с удивившим его непритворным оживлением. — Это было бы так приятно!… У меня есть яйца, немного персиков, чай…
Он согласился.
Обрадованная, она побежала зажигать газовую плиту. Жак пошёл на кухню за ней. На минуту отвлекшись от своей навязчивой идеи, он смотрел, как она расстилает на столе скатёрку, симметрично расставляет приборы, делает в маслёнке ложкой розочки на масле, суетится с той серьёзностью, какую хорошие хозяйки вносят в самые мелкие домашние дела. Как гибки и естественны были все её движения! Любовь победила её напряжённость, выпустила на волю ту женственную прелесть, которая до сих пор была скована в ней каким-то тайным принуждением.
— Наш первый завтрак, — проговорила она почти торжественно, ставя на стол яичницу.
Они уселись друг против друга, как старые товарищи. Она была весела; он старался быть таким же, но лоб его всё-таки хмурился. Она украдкой наблюдала за ним. Он заметил это и улыбнулся.
— Здесь хорошо!
— Да, — сказала она убеждённо. — Нам так необходимо теперь быть вместе!
Он опустил глаза. Внезапно он подумал о будущем, и его охватил ужас.
Завтрак продолжался в молчании, и обоим никак не удавалось его нарушить. По временам Жак окидывал девушку долгим нежным взглядом и, не находя слов, чтобы выразить то, что он чувствовал, протягивал руку и клал её на несколько секунд на руку Женни.
Она страдала, видя его таким молчаливым. За последние дни в ней произошла резкая перемена: впервые в жизни, вопреки своей натуре, вопреки длительной привычке прятаться в свою раковину, ей захотелось иметь возможность говорить о себе. Часы, когда она оставалась одна, были нескончаемым монологом, обращённым к Жаку, монологом, в котором она тщательно анализировала себя перед ним, без снисхождения открывала ему все недостатки своего характера, все свои возможности и их пределы. Ибо её преследовал страх, что он идеализирует её и может горько разочароваться, когда узнает ближе.
После того, как в вазе не осталось больше персиков, она заставила Жака сложить свою салфетку и дала ему кольцо Даниэля. Затем взяла его за руку, как, бывало, брала брата, и повела в свою комнату.
Проходя мимо гостиной, дверь в которую была приоткрыта, он заметил рояль, освещённый в этот момент солнечными лучами… Он остановился и сказал, уступая внезапному побуждению…
— Женни, сыграйте мне… знаете… ту вещь… Ту вещь, которую вы играли… когда-то.
— Какую?
Она отлично понимала какую. Но её охватила дрожь при этом мучительном напоминании об их лете в Мезон-Лаффите.
— О, Жак!… Только не сегодня…
— Сегодня!
Она отворила дверь, подошла к роялю и покорно начала
Скрестив руки, он стоял в тени позади неё, чтобы она не могла его видеть. Время от времени он смыкал веки, стараясь сдержать слёзы, и с изнемогающим от нежности сердцем слушал, как дрожит в тишине эта песнь тоскующего блаженства. После заключительных нот она поднялась с места, выпрямилась, отступила на шаг и, остановившись возле Жака, прижалась к нему.
— Простите меня, — шепнул он незнакомым ей тихим и страдальческим голосом.
— За что? — спросила она с испугом.
— Мы могли быть так счастливы, и так давно уже…
Она вздрогнула и быстро зажала ему рот рукой.
Стеклянная дверь была открыта. Женни мягко увлекла его на балкон. Вершины деревьев бульвара образовывали под ними плотный зелёный ковёр, из-под которого время от времени доносились, словно чириканье стаи воробьёв, крики невидимых детей. Вдали виднелась зелень Люксембургского сада, покрытая уже тем бронзовым налётом, который предвещает близость осенней ржавчины.
Жак безучастно смотрел на сияющую панораму, раскинувшуюся перед ними. «Мюллер, должно быть, уже выехал из Брюсселя», — подумал он. Он не мог думать ни о чём другом.
Женни, стоявшая подле него, мечтательно прошептала:
— Я знаю каждое дерево… А под этими деревьями знаю каждую скамью, цоколь каждой статуи… В этом саду всё моё детство… — Помолчав, она добавила: — Я люблю вспоминать… А вы?
— Нет, — ответил он резко.
Она быстро повернула голову, бросила на него опечаленный взгляд и заметила осуждающим тоном:
— Даниэль тоже.
Он почувствовал, что должен объяснить ей, и сделал над собой усилие.
