«Да, — размышлял Жак с мучительным чувством бессилия, — удар был мастерски подготовлен… Война возможна лишь тогда, когда народ сделался фанатиком. Прежде всего надо мобилизовать сознание; после этого нетрудно будет мобилизовать людей!» Ему вспомнился один митинг. Кто там говорил? Жорес? Или Вандервельде? Или какой-нибудь другой лидер, которого так жадно, так страстно желая поверить ему, слушал народ? Однажды вечером, стоя на трибуне, оратор сравнил действия отдельных революционеров с работой жителей побережья, которые из поколения в поколение возят тачками щебень и вываливают его на морском берегу. «Волны бушуют! — вскричал он. — Валы вздымают тучу пыли. Но каждая из этих тачек оставляет несколько тяжёлых камней, которых не унести волне! И постепенно вырастает плотина! И неизбежно придёт время, когда слои камней составят прочную дамбу, с которой уже не сможет справиться побеждённый вал, — новую почву, по которой торжествующей поступью пройдут грядущие поколения!…» Благородные метафоры, возбудившие в тот день исступлённый восторг слушателей! «Но что значат все эти жалкие усилия перед сегодняшним приливом?» — подумал Жак.
Он тотчас устыдился собственного малодушия: «Не поступать, как все… Не позволять отчаянию обезоружить себя! Всё делается непоправимым лишь тогда, когда лучшие, в свою очередь, отказываются от борьбы и склоняются перед мифом — перед неизбежностью событий! События — дело наших рук! Надеяться во что бы то ни стало! И действовать! Бороться до конца с тревожными мыслями, с предательской заразой паники! Ещё ничего не потеряно!»
Он чувствовал себя до ужаса одиноким. Одиноким — потому, что был верен и чист. Одиноким, но как бы защищённым этим трагическим одиночеством. Как ни велико было его смятение, он знал, что он прав, что защищает истину. Нет, никогда он не согласится на отступничество!
Не заходя к Женни, он побежал в «Юманите». Здание редакции в это утро напоминало морг.
Несмотря на ранний час, лестницы, коридоры были уже переполнены социалистами. На их взволнованных лицах лежал отпечаток двух чувств: скорби и уныния. Имя убийцы переходило из уст в уста: Рауль Виллен… Никто не знал его. Был ли это безумный маньяк? Или агент националистов? Кто вложил оружие в его руки? В полицейском комиссариате он не сумел дать никакого объяснения своему поступку. На листе бумаги, найденном у него в кармане, были написаны следующие загадочные строчки:
Стефани, как и все сотрудники газеты, провёл ночь на ногах. Его лицо посерело. Маленькие чёрные глазки моргали, воспалённые от слёз и бессонницы.
Человек десять социалистов теснились в его кабинете. Происходил горячий спор.
Утверждали, что фон Шен, германский посол, добиваясь от Франции обещания сохранить нейтралитет и отказать России в военной поддержке, отважился в министерстве иностранных дел на неслыханное предложение: Германия брала на себя обязательство не вступать в войну с Францией в том случае, если французское правительство в качестве гарантии своего нейтралитета разрешило бы Германии занять крепости Туль и Верден на всё время германской кампании против русских.
Некоторые, как, например, Бюро или Рабб, — таких, впрочем, было немного, — нерешительно намекали на то, что эта торговля в последний час всё же является средством предохранить Францию от участия в конфликте. Но большинство присутствовавших довольно неожиданно оказалось защитниками франко-русского союза. Юный Жюмлен, — его тон напомнил Жаку негодующие возгласы Манюэля Руа, — возмущённо вскричал:
— В истории ещё не было случая, когда Франция отказалась бы выполнить взятые на себя обязательства!
Бюро вскочил с места.
